Очередной флуд от Драгончика

[Dragon86]

Рим обосрался когда Он подошел к окресностям всего с одним легионом.Они сказали прейдешь маленькую речущку со своими войсками тебе пи...ц Он прещёл и стал величайшим императором.

[Dragon86]

Где контент с подростками... Еще не поняли да... Выкладывайте пока есть такая возможность,это место возможно единственное в мире где это можно делать.Да есть и другие но вы туда никогда не попадете.

[Dragon86]

Ну да наверное самая любимая моя тема

[Dragon86]

Я бы тоже замочил Томаса ох...л вообще.

В маленькой деревушке под стенами старого замка, в год 1347 от Рождества Христова, жила семья кузнеца. Дочь его, Агнесса, было четырнадцать лет — худощавая, с тёмными глазами и длинными косами, которые она прятала под грубым платком. Младший брат её, Томас, восьмилетний мальчишка с вечно грязными руками и звонким смехом, был всеобщим любимцем. Отец баловал его, мать кормила лучшими кусками, а Агнесса... Агнесса ненавидела его всем сердцем.Томас был слабым и часто болел, но именно из-за него семья бедствовала. Отец говорил, что все сбережения пойдут на лечение мальчишки, а дочери достанется только приданое в виде старой коровы. «Ты сильная, Агнесса, выживешь», — повторял он. Девушка молчала, но внутри неё рос чёрный комок злобы.Однажды вечером, когда родители ушли на рынок в соседнюю деревню, Агнесса осталась с братом. Томас капризничал, требовал мёда, которого почти не осталось. Он кричал, топал ногами и разбил глиняный кувшин. В ярости Агнесса схватила тяжёлый молоток, которым отец правил косы, и ударила. Раз. Второй. Третий. Кровь брызнула на земляной пол хижины. Мальчик упал без крика. Она била ещё, пока тело не перестало дёргаться. Потом оттащила труп в лес, бросила в овраг и прикрыла ветками. Вернувшись, тщательно отмыла пол и молоток, а платье сожгла в очаге.Когда родители вернулись, поднялся крик. Томаса искали три дня. Нашли изуродованное тело. Священник сказал — волки. Но староста деревни, грубый мужик по имени Ганс, заметил, что раны слишком ровные для звериных зубов. Подозрение пало на Агнессу: кто-то видел, как она поздно вечером выходила из леса.Девушку схватили и бросили в подвал замка местного барона. Она упрямо молчала. «Я любила брата», — твердила Агнесса, глядя в пол. Ни угрозы, ни удары плетьми не сломили её. Тогда баронский палач, старый хромой монах по имени Бруно, велел привести «кресло правды».Это было тяжёлое дубовое кресло с высокими подлокотниками и ножными колодками. Палач привязал Агнессу за руки и за талию. Снял с неё грубые башмаки и чулки. Под ногти на ногах — десять острых железных игл разной толщины. Девушка дышала часто, но ещё держалась.— Говори, ведьма, — прошептал Бруно, поворачивая первый винт.Игла вошла под ноготь большого пальца. Агнесса закричала так, что эхо разнеслось по подвалу. Кровь потекла по пальцам. Второй винт. Третий. Когда иглы вошли под все ногти на правой ноге, она уже выла, извиваясь в кресле. Моча потекла по бёдрам, смешиваясь с кровью.— Я... я не...Четвёртая игла на левой ноге вошла глубже, чем предыдущие. Палач повернул винт медленно, наслаждаясь. Агнесса почувствовала, как железо скребёт по кости. Мир почернел по краям.— Это я! — закричала она наконец, захлёбываясь слюной и слезами. — Я убила его молотком! Три удара... нет, больше! Я ненавидела его! Ненавидела!Палач остановился. Барон, сидевший в тени, кивнул.— Запишите признание, — сказал он спокойно.Агнессу оставили в кресле ещё на час — «для верности». Иглы так и остались под ногтями. Кровь капала на каменный пол. Она шептала молитвы, которых уже не помнила, и звала мать.На следующий день её сожгли на деревенской площади. Перед костром она снова подтвердила признание — уже без пыток, просто чтобы закончить мучения. Толпа кричала «ведьма!», бросая в неё гнилые овощи. Огонь поднялся высоко, и последние крики Агнессы утонули в треске поленьев.В деревне потом ещё долго шептались: мол, дьявол вселился в девочку. А молоток кузнеца так и висел на стене — теперь уже с тёмными пятнами, которые никто не решался отмывать.

[Dragon86]

А вот это уже не плохо обожаю мальчикодевочек с маленькими сисками.

В 1487 году, в одном из княжеств Священной Римской империи, жила девушка по имени Элиза. С восьми лет она выдавала себя за мальчика по имени Элиас. После того как её мать и сестёр забрали чуму, отец, боясь оставить дочь одну, остриг ей волосы, одел в мужское платье и научил вести себя как мальчик. Так она и выросла — тихая, замкнутая, всегда в стороне. Её считали слабым, но послушным парнишкой.Летом того года несколько молодых людей из деревни, включая «Элиаса», пошли купаться на скрытую лесную речку. День был жаркий, все разделись до пояса и плескались в воде. Элиза, как всегда, держалась особняком и пыталась не снимать рубаху, но один из парней в шутку толкнул её глубже. Мокрая ткань прилипла к телу, и все увидели то, что она прятала восемь лет — женскую грудь.Крик ужаса и отвращения разнёсся по лесу. Её вытащили на берег, сорвали остатки одежды и убедились окончательно. Девушку связали и повели в деревню. К вечеру за ней уже приехали люди епископской инквизиции.Обвинение было тяжёлым: «Девица, добровольно отрекшаяся от своей Богом данной женской природы, принявшая облик мужчины, тем самым совершившая мерзкое колдовство и богохульство». Инквизитор, отец Готфрид, объявил, что дьявол помог ей обмануть всех и что она должна сознаться во всём.Элизу бросили в подвал монастыря. Сначала её раздели догола и тщательно осмотрели всё тело в поисках «дьявольских меток». Потом заковали в кандалы и посадили на «кресло допроса» — тяжёлое дубовое сиденье, утыканное тупыми железными шипами.Палач начал с ног. Её ступни закрепили в колодках. Один за другим под ногти на пальцах ног вошли длинные тонкие иглы. Элиза кричала так, что голос быстро сорвался. Когда все десять игл оказались под ногтями, она уже рыдала и дёргалась на шипах кресла, которые впивались в обнажённые бёдра и ягодицы.— Я признаю… — прохрипела она, захлёбываясь слезами. — Я признаю всё… Я отреклась от женской природы… Я жила как мужчина… Дьявол помогал мне…Признание записали. Но это было только начало.Поскольку она «потеряла женскую природу», инквизитор приказал вернуть ей «напоминание о том, кем она должна была быть» через боль именно в женских местах. Раскалённые щипцы и тонкие железные прутья использовали на груди, сосках, половых губах и внутри влагалища. Её заставляли подробно рассказывать, как она обманывала людей, пока палач работал раскалённым железом. Каждый раз, когда она теряла сознание, её приводили в чувство водой и солью.После нескольких часов допроса ей вырвали язык раскалёнными клещами — «чтобы ложь больше не выходила из её уст». Затем выкололи глаза — «чтобы она больше никогда не смотрела на мир в греховном обличье».Последней казнью стала публичная посадка на кол. На главной площади деревни, перед толпой, полностью обнажённую Элизу подняли и медленно опустили на толстый заострённый кол. Она ещё была в сознании, когда кол вошёл глубоко внутрь. Тело её дёргалось несколько часов, пока не затихло окончательно.Толпа кричала «ведьма» и «отступница». Отец Готфрид объявил, что правосудие Божье свершилось, а тело оставили на колу на три дня в назидание остальным.

[Dragon86]

…После первого признания на шипованном кресле инквизитор отец Готфрид остался недоволен. Он заявил, что «дьявольская обманщица» должна выложить всё до мельчайших подробностей, чтобы очистить душу перед Богом.Элизу оставили на кресле. Шипы глубоко впивались в ягодицы и бёдра. Палач принёс набор тонких железных щупов — длинных, чуть толще швейной иглы, с заострёнными концами. Их заранее раскалили в жаровне докрасна.— Ты расскажешь нам всё, — спокойно сказал Готфрид. — Как именно ты предавала свою женскую природу. Каждый день, каждый грех.Первый раскалённый щуп медленно ввели во влагалище. Элиза закричала так, что голос сорвался в хрип. Металл обжигал нежные стенки, продвигаясь всё глубже. Палач поворачивал и проталкивал его, пока конец не упёрся в самое дно матки. Девушка выгнулась дугой, тело билось в кандалах, кровь текла по шипам кресла.— Говори, — приказал инквизитор.И она говорила. Захлёбываясь криком и слезами, Элиза рассказывала, как с восьми лет носила мужскую одежду, как обматывала грудь тряпками, чтобы скрыть её рост, как мочилась стоя, чтобы никто не заподозрил. Пока она говорила, первый щуп медленно остывал внутри неё, продолжая жечь изнутри.Когда рассказ прерывался криком, палач вводил второй щуп, потом третий. Всего пять раскалённых тонких прутьев оказались глубоко внутри, упираясь в матку. Их оставили там. Металл постепенно остывал, передавая жар внутренним органам. Элиза дёргалась и выла, чувствуя, как внутри неё что-то медленно обугливается.Это продолжалось многие часы.Каждые полчаса её заставляли продолжать признание. Она рассказывала, как купалась с другими мальчиками, как прятала месячные, как однажды чуть не была разоблачена, когда у неё началось кровотечение во время работы в поле. Подробности становились всё более интимными и унизительными. Инквизитор требовал описывать каждое прикосновение к своему телу, каждую мысль, каждое желание, которое она подавляла.Когда щупы полностью остыли, их медленно вытащили — один за другим. Из влагалища полилась смесь крови, сукровицы и обожжённой плоти. Элиза уже почти не кричала — только хрипела и дрожала.Но это было не всё.Палач взял тяжёлые раскалённые клещи. Сначала он зажал левый сосок, сильно сдавил и резко вырвал его вместе с большим куском груди. Элиза издала нечеловеческий вой. Кровь хлестнула фонтаном. Через несколько минут та же участь постигла правый сосок и вторую грудь — палач буквально откусывал и вырывал куски плоти раскалёнными инструментами, прижигая раны тут же, чтобы она не умерла от кровопотери слишком быстро.Грудь превратилась в кровавые, обугленные лохмотья.Пытка признаниями продолжалась ещё несколько часов. Элиза, почти обезумевшая от боли, рассказывала всё: как она тайком трогала себя по ночам, как мечтала о нормальной женской жизни и одновременно боялась её, как ненавидела своё тело и одновременно защищала его. Каждое новое подробное признание сопровождалось новыми мучениями — иглами под ногтями, прижиганиями и растяжением на кресле.К вечеру второго дня инквизитор остался удовлетворён.Язык ей вырвали последним — раскалёнными клещами, чтобы «ложь наконец покинула её уста». Глаза выкололи раскалённой иглой — «чтобы она больше не видела мир, который обманула».На третий день на главной площади деревни Элизу, полностью обнажённую, окровавленную, с вырванной грудью и обожжёнными внутренностями, публично посадили на кол. Толстый, гладко оструганный дубовый кол медленно вошёл в её измученное тело через влагалище и прошёл глубоко вверх. Её привязали верёвками, чтобы она не могла сползти.Она прожила ещё почти четыре часа. Без глаз, без языка, с обугленной маткой и разорванной грудью. Тело дёргалось и дрожало на колу под крики толпы, пока наконец не затихло.Отец Готфрид объявил, что справедливость восторжествовала, а тело оставили на колу на трое суток в назидание всем, кто посмеет искажать Божий замысел о мужчине и женщине.

[Dragon86]

Элизу оставили на шипованном кресле. Острые железные шипы глубоко впивались в ягодицы, промежность и бёдра. Палач раскалил в жаровне пять тонких длинных щупов и начал вводить их один за другим.Первый щуп медленно вошёл во влагалище. Элиза завыла, чувствуя, как раскалённый металл обжигает стенки. Палач проталкивал его глубже и глубже, пока конец не упёрся в дно матки. Девушка билась в кандалах, глаза вылезали из орбит.— Говори, — холодно приказал отец Готфрид. — Всё. С самого начала. Каждую мелочь. Мы будем слушать много часов.И Элиза заговорила, захлёбываясь криками и слезами.«Я… я начала обманывать в восемь лет… После чумы отец остриг мне волосы и сказал, что теперь я Элиас… Я носила мальчишескую одежду… каждое утро обматывала грудь плотной тряпкой, чтобы она не росла заметно… Тряпки врезались в кожу, оставляли следы… Я боялась, что кто-нибудь увидит, как у меня растёт грудь…»Второй раскалённый щуп вошёл следом за первым. Элиза закричала ещё громче. Теперь два прута жгли её изнутри.«Я… я научилась мочиться стоя… расставляла ноги и старалась делать как мальчики… Иногда не получалось, и моча текла по ногам… Я пряталась и плакала… Когда у меня начались первые месячные в двенадцать лет, я чуть не умерла от страха… Кровь появилась ночью… Я стирала тряпки в речке тайком, ночью, чтобы никто не увидел… Иногда кровь всё равно пачкала штаны, и я говорила, что порезалась…»Третий щуп вошёл глубже предыдущих. Металл уже обжигал шейку матки. Элиза выла непрерывно, тело дрожало крупной дрожью.«Я купалась с мальчиками много раз… всегда в рубахе… боялась, что увидят грудь… В четырнадцать лет у меня уже была заметная грудь… я туго перетягивала её, пока кожа не синела… Иногда болело так сильно, что я не могла работать… Однажды во время сенокоса тряпки намокли от пота, и грудь слегка обозначилась… Один парень посмотрел странно, но я сказала, что у меня ушиб…»Четвёртый щуп. Элиза уже почти не могла говорить связно, только хрипела и всхлипывала.«Я… я трогала себя… по ночам… когда все спали… трогала грудь и между ног… Я ненавидела своё тело, но иногда не могла остановиться… Я представляла, как меня целуют… как мужчина ложится сверху… а потом сразу молилась и била себя по лицу… Я боялась, что дьявол уже внутри меня… Я завидовала настоящим мальчикам… хотела быть как они… но когда видела, как они смотрят на девушек, у меня странно становилось внутри…»Пятый щуп вошёл последним. Все пять раскалённых прутьев теперь полностью заполняли её, упираясь в самое дно матки. Палач слегка проворачивал их, чтобы жар распределялся равномерно. Элиза кричала так, что голос превратился в сиплый хрип.Пытка продолжалась часы.Каждые двадцать-тридцать минут инквизитор требовал новых подробностей. Элиза, почти обезумевшая от боли, продолжала говорить:«Я прятала свою грудь даже от отца… он видел меня голой только до десяти лет… потом я всегда переодевалась тайком… Когда мне было шестнадцать, я случайно увидела, как парень из деревни мастурбирует… я потом всю ночь не спала и трогала себя, думая об этом… Я чувствовала себя грязной… Я хотела нормальную женскую жизнь… платье, длинные волосы, мужа… но боялась, что если признаюсь, меня прогонят или убьют…»Щупы постепенно остывали внутри неё, продолжая медленно обжигать матку и внутренние стенки. Боль стала глубокой, пульсирующей, нестерпимой. Из влагалища уже текла кровь и прозрачная жидкость.Она рассказывала ещё долго:«Я научилась драться как мальчик… ходила широко расставив ноги… говорила грубым голосом… Когда парни рассказывали похабные истории про девок, я смеялась вместе с ними… хотя внутри всё сжималось… Однажды меня чуть не изнасиловали… трое пьяных… я отбивалась и кричала, что я парень… они смеялись и говорили, что проверили бы… я убежала… потом неделю боялась выходить из дома…»Когда щупы окончательно остыли, палач медленно, один за другим, вытащил их. Из влагалища полилась кровь и обожжённая слизистая. Элиза уже почти не кричала — только тяжело хрипела и дрожала всем телом.После этого палач взял раскалённые клещи и жестоко оторвал ей оба соска вместе с большой частью грудей. Кровь хлестала на пол. Элиза только хрипела, глаза закатились.Пока она приходила в себя, инквизитор продолжал задавать вопросы, и она, почти без сил, продолжала признаваться в самых мелких и унизительных деталях своей тайной жизни — о каждой мысли, каждом страхе, каждом тайном желании.Только после многих часов непрерывных признаний и мучений отец Готфрид остался удовлетворён.Затем ей вырвали язык и выкололи глаза.А на следующий день на главной площади её посадили на кол…

[Dragon86]

…Пятый раскалённый щуп уже глубоко сидел внутри, упираясь в самое дно матки. Все пять прутьев медленно остывали, продолжая обжигать её изнутри. Элиза хрипела и дрожала на шипованном кресле, кровь стекала по бёдрам.Отец Готфрид наклонился ближе:— Продолжай, отступница. Расскажи о самом грязном. О том, что ты скрывала даже от самой себя.Элиза, почти сломленная, заговорила дрожащим, прерывающимся голосом:«У меня… у меня был старший брат… нет, он был мне не кровный, но мы росли вместе… ему тоже было восемнадцать, как и мне… Однажды летом, когда мне было семнадцать, мы работали в поле. Я сильно устала, села на траву и сняла обувь — ноги горели. Он присел рядом, засмеялся и сказал: «Дай посмотрю, моя глупая сестрёнка». Он взял мою голую правую ножку обеими руками… и поцеловал её. Теплые мягкие губы прижались к подъёму стопы… потом к пальцам… Он улыбался и шутил, а я… я вдруг вся сжалась. Между ног стало горячо и мокро. Я почувствовала такую сильную нежность от его мужских губ на своей коже… что кончила. Прямо там. Два раза подряд. Густая белая жидкость потекла из меня по внутренней стороне бедра… Я пыталась сжать ноги, но не могла остановиться… Он ничего не заметил, продолжал смеяться… а я сидела красная, дрожащая, с мокрыми трусами…»Элиза всхлипнула. Палач слегка провернул один из щупов внутри неё, заставив её закричать и продолжить.«После того дня… я начала регулярно мастурбировать… почти каждую ночь. Лежала в темноте, засовывала пальцы глубоко в себя и вспоминала его губы на моей стопе… его улыбку… его слова «моя глупая сестрёнка». Я представляла, как он целует не только ногу, а поднимается выше… целует мои бёдра, лижет меня между ног… Я кончала по три-четыре раза за ночь, кусая руку, чтобы не стонать громко… Я ненавидела себя за это… знала, что это грех… что это дьявольское искушение… но не могла остановиться. Даже когда перетягивала грудь так сильно, что было больно, я всё равно думала о нём…»Она говорила долго, подробно, унижаясь с каждым словом. Инквизитор заставлял повторять отдельные моменты по несколько раз:«Опиши точно, как текла твоя жидкость… Как сильно ты дрожала… Что ты чувствовала в матке в тот момент… Расскажи, какие позы ты принимала, когда мастурбировала, думая о брате…»Элиза, рыдая и крича от боли внутри, рассказывала всё:«Я лежала на спине, широко раздвигала ноги… иногда становилась на четвереньки и тёрлась о подушку… представляла, что это его лицо… Я даже украла одну его старую рубаху и нюхала её, пока трогала себя… Я была мокрой каждый раз… белая густая слизь оставалась на пальцах… Я слизывала её и представляла, что это его…»Пытка щупами продолжалась ещё несколько часов. Пока она выдавливала из себя всё новые и новые позорные подробности своей тайной похоти по отношению к брату, металл внутри медленно обугливал нежные ткани. Каждый раз, когда она замолкала, палач шевелил щупами или вводил новый, уже чуть толще.Только когда она полностью выговорилась, рассказав даже о самых последних фантазиях и случаях, когда она почти сама подходила к брату, чтобы тот снова поцеловал ей ноги, инквизитор кивнул.После этого палач вырвал ей оба соска вместе с большей частью грудей раскалёнными клещами, вырвал язык и выколол глаза.На следующий день Элизу посадили на кол на главной площади.

[Dragon86]

Нет нафик выкалывание глаз.

Пятый раскалённый щуп уже глубоко упирался в дно матки. Все пять тонких прутьев медленно остывали внутри Элизы, продолжая обжигать её изнутри. Девушка хрипела, тело билось на шипованном кресле, кровь текла по бёдрам и ягодицам.Отец Готфрид наклонился ближе и прошептал:— Теперь самое сокровенное, блудница. Расскажи про своего брата. Всё. До мельчайших подробностей. Мы никуда не торопимся.Элиза, дрожа и плача, начала говорить прерывающимся, полным стыда голосом:«У меня… был приёмный брат… Мартин. Ему тоже было восемнадцать… Мы выросли вместе. После того первого случая в поле, когда он поцеловал мою голую стопу и назвал «моя глупая сестрёнка», я сломалась… Через неделю он снова увидел, как я сижу босиком у ручья. Подошёл, засмеялся и сказал: «Опять устала, сестрёнка?» Он сел рядом, взял обе мои ноги себе на колени и начал их массировать. Его тёплые пальцы гладили мои ступни, а потом он снова поцеловал их — сначала одну, потом вторую. Я почувствовала, как внутри всё сжалось… и снова кончила. Сильнее, чем в первый раз. Густая белая жидкость вытекла из меня прямо на его штаны. Я притворилась, что просто вздрогнула от щекотки… Он ничего не заметил.»Палач слегка провернул щупы внутри. Элиза закричала и продолжила:«После этого я начала мастурбировать каждый день… иногда по несколько раз. Ночью я ложилась на соломенный матрас, широко раздвигала ноги и засовывала в себя сразу три пальца. Я представляла, как Мартин целует мои ступни, лижет их языком, сосёт пальцы… Я тёрла клитор быстро-быстро, пока не начинала брызгать. Белая густая слизь текла по бёдрам и пачкала всю постель… Иногда я становилась на четвереньки, задирала рубаху и тёрлась промежностью о край деревянной скамьи, представляя, что это его лицо. Кончала так сильно, что ноги дрожали по полчаса…»Она всхлипнула, полная жгучего стыда.«Я чувствовала себя чудовищем… настоящей грешницей. Он считал меня братом… а я тайком фантазировала, как он меня трахает. Я молилась после каждого раза, била себя по лицу, плакала и просила у Бога прощения… Но на следующую ночь всё повторялось. Я ненавидела своё тело, ненавидела свою похоть, но не могла остановиться.»Инквизитор потребовал ещё подробнее.«Однажды зимой мы спали в одной комнате из-за сильного мороза. Мартин лёг рядом. Ночью я притворилась спящей, а сама медленно стянула штаны и начала трогать себя, глядя на него. Когда он во сне повернулся и его рука случайно легла мне на бедро, я кончила мгновенно… без единого прикосновения к клитору. Просто от его тёплой ладони на моей голой коже… Утром я едва могла смотреть ему в глаза. Меня тошнило от чувства вины. Я думала, что дьявол полностью завладел мной.»«Ещё был случай весной… Мы мылись в бане. Я мылась после него и увидела, как он оставил свою рубаху. Я взяла её, легла на пол и начала яростно мастурбировать, прижимая ткань к лицу и вдыхая его запах. Я засунула в себя рукоятку деревянной ложки и трахала себя ею, представляя, что это его член. Кончила четыре раза подряд… кричала в его рубаху, чтобы никто не услышал. Потом долго стирала следы своей похоти, плача от отвращения к себе.»Элиза говорила почти два часа. Щупы внутри неё давно остыли, но палач периодически шевелил ими или заменял на новые, более горячие, когда она начинала слабеть.Она рассказала всё:Как специально ходила босиком, надеясь, что он снова поцелует ей ноги.
Как ревновала, когда он смотрел на других девушек.
Как однажды ночью подкралась к нему спящему и едва не коснулась его члена рукой, но в последний момент убежала и кончила в углу хлева, рыдая от вины.
Как после каждого оргазма она каялась, била себя по груди и между ног, но уже через день снова возвращалась к фантазиям о брате.

Чем подробнее и грязнее она рассказывала, тем сильнее становилось чувство вины и стыда, которое она выплёскивала вслух под принуждением инквизитора.Когда признания наконец закончились, палач раскалёнными клещами жестоко оторвал ей оба соска вместе с большей частью грудей. Кровь хлестала на каменный пол. Затем ей вырвали язык, чтобы «ложь и похоть больше никогда не выходили из её уст».На следующий день на главной площади полностью обнажённую, изуродованную Элизу медленно посадили на толстый дубовый кол. Кол вошёл глубоко через влагалище и прошёл через всё тело. Она прожила на нём ещё несколько мучительных часов под крики толпы, пока не умерла.

[Dragon86]

…Когда все признания были высланы, Элизу наконец сняли с шипованного кресла. Она едва могла стоять. Грудь превратилась в два кровавых, обугленных месива — соски и большая часть тканей были грубо оторваны раскалёнными клещами. Из влагалища и матки всё ещё сочилась кровь и сукровица после многочасового обжигания щупами. Язык ей вырвали, поэтому она могла только хрипеть и стонать.На следующий день, на главной площади деревни, собралась огромная толпа. Посреди площади стоял толстый, гладко оструганный дубовый кол высотой почти в два человеческих роста, слегка смазанный жиром для лучшего скольжения.Элизу, полностью обнажённую, окровавленную и дрожащую, вывели на площадь. Руки ей связали за спиной. Когда её подвели ближе к колу, она вдруг увидела его.Мартин.Её приёмный брат стоял в первом ряду толпы. Бледный, с широко раскрытыми глазами, он не мог отвести взгляд. Их глаза встретились. В его взгляде смешались ужас, отвращение, жалость… и что-то ещё, чего она не могла понять.Элизу подняли над колом. Два дюжих палача схватили её за бёдра и медленно опустили вниз. Острый конец кола упёрся в её измученное, обожжённое влагалище.Она увидела, как Мартин вздрогнул и невольно сделал полшага вперёд.Кол начал входить в неё. Медленно, очень медленно. Разрывая уже повреждённые ткани, проникая всё глубже и глубже. Элиза издала хриплый, животный вой — без языка крик звучал особенно страшно. Её тело дрожало и выгибалось, ноги дёргались в воздухе.Кол прошёл через матку, пронзая внутренности. Кровь потекла по дереву. Палачи продолжали опускать её, пока кол не вошёл почти на метр вглубь. Потом её крепко привязали верёвками за грудь и бёдра, чтобы она не могла сползти или упасть.Всё это время Элиза не отрывала взгляда от Мартина.Он стоял и смотрел. Смотрел, как кол медленно разрушает тело той, кого он всю жизнь считал младшим братом. Смотрел, как её изуродованная грудь дрожит, как по бёдрам течёт кровь, как её глаза, полные безумной боли, смотрят прямо на него.В последние часы своей жизни Элиза уже почти не чувствовала тела. Боль стала чем-то всеобъемлющим. Но она продолжала смотреть на Мартина. Иногда в её взгляде мелькало что-то похожее на странную, извращённую нежность — та самая, что заставляла её кончать по ночам, думая о его губах на своей стопе.Мартин так и не отвернулся. Он стоял до самого конца — пока её тело не начало слабеть, пока судороги не стали реже, а глаза не начали закатываться. Только когда она окончательно затихла, всё ещё насаженная на кол, он опустился на колени прямо в грязь и закрыл лицо руками.Толпа кричала, улюлюкала, бросала в неё камни и гнилые овощи. Отец Готфрид громко объявил, что Божья справедливость восторжествовала над «отступницей, предавшей свою природу и впавшей в глубочайший блуд».Тело Элизы оставили на колу на трое суток. Мартин приходил каждый день. Стоял и молча смотрел на то, что осталось от «сестры».