27 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Из книг профессора истории Марии Нолан (она же великая княжна Мария Николаевна Романова) о пытках, казнях и телесных наказаниях, Жанна получила весьма подробное представление о дыбе-страппадо.
Страппадо в простейшем варианте представляет собой П-образную конструкцию. Через перекладину перекидывают верёвку с петлёй на конце (если уж совсем лень, то можно и через толстый сук ближайшего дерева перекинуть или через горизонтальную балку в сарае или в доме).
Петлю затягивают на связанных за спиной руках пытаемого (или пытаемой). После чего его (или её) за эти самые руки поднимают как минимум пока ноги не отрываются от земли (хотя иногда поднимали на метр и более) и истязаемый не повисает на одних руках.
Руки у поднятого на дыбу человека, разумеется, выворачивались назад и выходили из суставов; так что осуждённый или пытаемый висел на вывернутых руках (это ОЧЕНЬ больно).
В России этот способ пытки и истязаний (его использовали как для получения информации, так и для того, чтобы добиться признания в совершении преступления) назывался подвешиванием, шибеницей (с ударением на первом слоге) или просто дыбой.
На «просвещённом» Западе (где сей дивайс юзали намного шире, чем на Руси – особенно в период «охоты на ведьм») он получил название страппадо. Дивайс получил настолько широкое распространение в Европе, что удостоился сомнительной чести быть включённым в уголовно-процессуальный кодекс Святой Инквизиции в качестве первого орудия «допроса с пристрастием».
На дыбе держали от нескольких минут до часа и более (нередко намного более). В Российской империи поднятого на дыбу иногда (хотя и далеко не всегда) били кнутом по спине, а то и «прикладывали к огню».
Водили по телу горящими вениками (а вот это случалось существенно чаще, ибо при умелом применении риск убить пытаемого был существенно ниже, чем при порке кнутом).
Чтобы тело истязаемого (или истязаемой – женщин и мужчин пытали и истязали на дыбе совершенно аналогично) было удобнее пороть и прижигать, к его или её связанным ногам привязывали дополнительный груз.
Достаточно тяжёлый, чтобы тело практически вытягивалось в струнку. На вывернутых за спиной руках, что не просто очень больно, а реально нестерпимо больно – причём безо всякой порки и огня.
Марта сняла кандалы с рук и ног великой княжны, освободила её от ошейника, взяла за руку и рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).
После чего к ним – совершенно неожиданно для обеих – подошла Баронесса. И объявила великой княжне:
«В силу специфики ситуации, необходима связь времён…». Сделала паузу - и объяснила: «… поэтому тебя будут истязать точно так же, как истязали меня во время Великого Гонения имени Диоклетиана…»
И перечислила: «К твоим лодыжкам подвесят груз, достаточно тяжёлый для того, чтобы твоё тело вытянулось в струнку. После этого твоя духовная сестра выпорет тебя облегчённым флагрумом - плетью-трёхвосткой, без свинчаток или косточек на концах, а затем будет прижигать твоё тело раскалёнными углями…»
Мнением Жанны Лилит, разумеется, не поинтересовалась (явно решила, что Орлеанская Дева справится). Анна Болейн – как и при истязании великой княжны на ложе – не вмешивалась и даже никак не реагировала. Просто наблюдала.
Мария вздохнула: «Я выдержу… я сильная… и постараюсь не терять сознание как можно дольше… я знаю, что это жизненно важно…»
Лилит усмехнулась: «Правда, меня после этого ещё и всю ночь насиловали римские солдаты… во все дырочки…».
Мария кивнула: «Я не против… можешь меня потом в бордель сдать… насколько сочтёшь нужным… я думала об этом…»
Баронесса покачала головой: «Сейчас совсем другая ситуация – сексуальные энергии только мешать будут…». И кивнула Анне Болейн. Королева Анна, в свою очередь, кивнула Орлеанской Деве: «Приступай»
Великая княжна встала под свисавшую с потолка верёвку с петлёй, повернулась спиной к духовной сестре, покорно завела за спину руки и скрестила их в запястьях. Жанна связала ей руки за спиной, затянула на них петлю, подошла к вороту и подняла Марию примерно на фут от пола.
«Выше» - приказала Баронесса. И кивнула только когда ноги Марии поднялись примерно на метр от земляного пола. Жанна взяла со стола металлическую палку с поножами на концах, развела ноги Марии в стороны и надела поножи на лодыжки духовной сестры. После чего подвесила к палке пудовый груз.
От жуткой боли в суставах Мария застонала… а Жанна взяла трёхвостку и выпорола духовную сестру по спине, ягодицам и бёдрам так умело, как будто делала это в сотый раз. Затем взяла щипцы, достала из жаровни раскалённый уголёк и начала прижигать тело Марии, начиная с сосков.
Великая княжна потеряла сознание только когда её тело превратилось в сплошной обожжённый кровоподтёк. А Жанна с удовлетворением отметила, что Зло поджарилось гораздо сильнее - словно его поливали горючей смесью из тяжёлого станкового Flammenwerfer Anhanger.
Более того - что Зло умирало…
Анна-Мария. Главы из романа
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Маркиза-де-Смерть
27 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Жанна сняла груз с ног Марии, освободила её от поножей и опустила на настолько грешную землю, что аналогичной не было, пожалуй, во всей Европе… собственно, именно поэтому Баронесса и её свита и затеяли весь этот алго-марафон.
Баронесса снова полностью восстановила великую княжну, её снова вернули в чувство, снова усадили на солому, снова заковали в кандалы и снова приковали к стене. Она снова мгновенно уснула.
Снова проснулась через полчаса, и снова вздохнула:
«Я отдохнула… я готова к …». Запнулась и улыбнулась: «К чему угодно… только я оставшуюся последовательность забыла… от обилия впечатлений…»
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).
Анна усмехнулась: «На следующем этапе тебе придётся сыграть Маркизу-де-Смерть…». И объяснила изумлённой Марии: «Маркизу де Бренвилье»
Хотя Мария Нолан была профессором истории древнего мира, ей, конечно, была известна жуткая история маркизы де Бренвилье – ибо уж слишком громкой была эта история (до сих пор звенело по всей Европе).
Жуткая история не потому, что маркизу жуткой пытали питьём (именно это великой княжне предстояло выдержать прямо сейчас). А потому, что она отравила ДЕВЯНОСТО человек. И потому, что эта история – яркий пример того, насколько безумные бредни либералов и прочих «просвещенцев» далеки от реальности.
Если поверить этим бредням (чего делать категорически не следует), то судебные следователи, полицейские и уж тем более палачи того действительно жестокого времени были сплошь негодяи, подонки и вообще законченные садюги, а все их жертвы – сплошь «невинные овечки».
В реальности же всё было ровно наоборот. Да, невинных пытали – даже казнили (такое и сейчас случается – едва ли не чаще), но это всё же было редкостью. Ибо уже тогда система уголовных расследований и судопроизводства была достаточно развита для того, чтобы вероятность и ареста, и пытки, и телесного наказания, и уж, тем более, смертной казни невиновного была минимальной.
Поэтому подавляющее большинство тех, кого подвергали пыткам и казнили, заслужили этого вполне. Более, чем. Это, кстати, касается и жертв так называемых «ведьминских процессов».
Ибо там, где эти процессы проходили в строгом соответствии с законом (массовые истерии, как в Бамберге, это отдельная история вообще), как минимум 80% казнённых ведьм были казнены совершенно заслуженно.
Разумеется, не за службу Дьяволу (хотя и это иногда имело место быть), а за вполне конкретные преступления – как правило, за отравление людей и/или скота, детоубийства или аборты (что есть ровно то же самое).
Вопреки распространённейшему заблуждению, так называемые «суды Линча» были даже справедливее «официальных». Ибо виновными были около 80% осуждённых на этих «народных процессах» (вовсе не обязательно на смертную казнь, надо отметить), в то время как в тех краях доля невинно осуждённых «официальными» судами доходила до 30%.
До примерно середины XVIII века психотехники допроса были ещё недостаточно эффективны, поэтому пытки, увы и ах, были хоть и печальной, но жизненной необходимостью.
Ибо без них (как и без смертной казни) система правосудия просто не смогла бы функционировать. И отменили их только когда появились намного более эффективные «мягкие» технологии «извлечения знаний» из подозреваемых.
Кстати, вопреки ещё одному распространённейшему заблуждению, пытали вовсе не всех подряд. Чтобы получить разрешение на «допрос с пристрастием» от весьма высокого начальства (для инквизитора это был местный епископ), следователь должен был представить убедительные доказательства того, что подозреваемый лжёт.
В результате, в инквизиционных трибуналах пытки применялись лишь в каждом пятом случае... ну а смертными приговорами заканчивались лишь 3% (ТРИ ПРОЦЕНТА) инквизиционных дел.
Да, многих приговаривали к пожизненному заключению, но оно, как правило, длилось всего ТРИ ГОДА (после чего приговорённых миловали) – и почти никогда более пяти лет – Жанна знала это из собственного опыта.
Ещё один малоизвестный факт о применении пыток. С пытаемым (или пытаемой) ВСЕГДА рядом находился врач, который внимательно наблюдал за тем, как преступник переносит пытку; в частности, постоянно измеряя его пульс.
Если пульс ослабевал и человек начинал терять сознание, пытка немедленно прекращалась. Возобновить её можно было только с согласия врача... которое удавалось получить не всегда – в силу полной независимости врача как от светских, так и от церковных властей.
Мари Мадлен Дрё д’Обре (будущая маркиза де Бренвилье) родилась в Париже 2 июля 1630 года в типично для того времени многодетной семье – у неё было два брата и две сестры. Особыми талантами будущая великая отравительница не блистала, однако была необыкновенно хороша собой.
Её отец Антуан Дре д’Обре, очень состоятельный и уважаемый человек, занимал в Париже в то время весьма влиятельный пост помощника судьи. Подходящую партию для своей дочери он искал довольно долго - Мари выдали замуж за маркиза де Бренвилье, когда ей исполнился 21 год (в те годы обычно отправляли замуж где-то лет в 16).
В те годы о правах женщины (даже совершеннолетней) и речи не было; ну а дочь вообще считалась собственностью отца. Поэтому отец искал дочке жениха, исходя из собственных интересов – согласия дочери на брак никто даже не спросил.
Интересы были простыми донельзя – породниться с ... даже больше, чем графом (в дворянской иерархии маркиз находится между графом и герцогом). Ибо в те годы это давало огромные преимущества и на госслужбе, и в бизнесе.
Это была большая ошибка – ибо дочь ему отомстила чисто по-женски. Отравила, прихватив за компанию ещё двух братьев и сестру (этих, впрочем, скорее из финансовых соображений, ибо была их наследницей).
Хотя нельзя сказать, что муж (который годился Мари как минимум в отцы, если вообще не в дедушки) был ей так уж противен. Ибо она родила ему аж семерых (!!) детей – а дети просто так не рождаются, тут секс нужен.
Которого молодой дамочке явно не хватало дома. Поэтому она... правильно, крутила роман за романом, благо муж был ну совсем не против. Справедливо рассудив, что лучше смириться с неизбежным (неизбежным в силу просто сумасшедшей разницы в сексуальных темпераментах супругов), чем жить в Аду бесконечных скандалов.
В общем, совершенно типичная для тех времён ситуация. Которую нетипичной сделала просто лютая (как вскоре выяснилось, самоубийственная) глупость... нет, не мужа Мари.
А её отца. Который (явно страдая религиозным экстремизмом в вопросах семьи и брака – редкость в те времена уже весьма свободных нравов) в один совсем не прекрасный для него и его семьи день решил... наставить шлюху-дочь (давайте называть вещи своими именами) на путь истинный.
Истинный в его понимании, разумеется, ибо в те годы и в католической Церкви в этом плане творилось такое, что священникам было, мягко говоря, не до сексуальных похождений их прихожан.
Достаточно сказать, что целые гаремы любовниц и целые сонмы незаконнорожденных детей были едва ли не нормой даже для кардиналов, не говоря уже о священниках рангом пониже.
В качестве первого шага в «наставлении» папаша, внаглую используя своё служебное положение помощника судьи, добился ареста и помещения в приснопамятную Бастилию (по тем временам – просто санаторий, особенно для узников дворянского происхождения) наиболее ненавистного ему любовника своей развратной (называя вещи своими именами) дочи.
Некоего капитана королевской кавалерии Жана Батиста де Годена де Сент-Круа. Незадачливый папаша даже не подозревал, что подписал себе этим смертный приговор. Ибо сокамерником у молодого человека оказался известный монах по имени Экзили.
В очень узких кругах известный тем, что знал рецепт приготовления сильнодействующего яда, не оставляющего в организме отравленного человека никаких следов, которые могла бы обнаружить весьма примитивная судмедэкспертиза того времени.
Злой на весь мир (что неудивительно) и кое-что понимавший в человеческой психологии (ибо монах-священник), Экзили поделился своим секретом с собратом по несчастью. Прекрасно понимая, что тем самым обрушил на ненавистный ему мир просто лавину смертей (ибо молодого офицера просто трясло от ярости – ведь его дело было сфабриковано отцом его любовницы чуть более, чем полностью).
Дело предсказуемо рассыпалось (уже в те годы система правосудия работала весьма эффективно), капитана выпустили на свободу, после чего он (не менее предсказуемо) вернулся к своей любовнице.
Которая уже давно имела на папашу зуб высотой с Монблан; ибо (как и любая нормальная женщина) терпеть не могла, когда с ней обращаются как с вещью, которую можно продать (реально продать), чтобы породниться с аристократией.
Синергия ненависти – страшная штука, особенно подкреплённая смертельным и безотказным оружием. Мстительная парочка изготовила отраву, после чего... нет, не сразу отправилась мстить обидчику. Сначала яд опробовали на нищих, которым подсыпали яд в еду (в те годы нищих вообще не считали за людей, так что угрызений совести было ровно ноль), затем закрепили результат, угостив отравой слуг, отношение к которым было почти аналогичным.
И вот, в 1666 году (дата, однако) настал черёд изначальной цели мстителей. «Любящая» дочь собственноручно принесла отравленную пищу своему отцу, а затем самозабвенно принялась «выхаживать» больного.
Спустя некоторое время д’Обре скончался, затем пришёл черёд братьев и сестёр, которые не то, чтобы уж очень осуждали образ жизни маркизы (хотя возможно, что и осуждали) ... просто предприимчивая Мари решила, что раз уж папаша отправился в мир иной, то неплохо бы и его наследство к рукам прибрать. Немаленькое наследство, надо отметить.
Череда смертей, конечно же, насторожила полицию, но, поскольку следов яда не было обнаружено (да и возиться было лень), всё списали на естественные причины. И вот тут-то... в общем, очень правильно говорят, что «жадность фраера сгубила» ... в данном случае, маркизу. Ибо ей оказалось мало папашиного наследства и мужниных денег.
Она решила превратить отравление в криминальный бизнес. Теперь практически каждый желающий — конечно, если у него имелись деньги — мог приобрести волшебный «порошок наследства», как его тогда называли, дабы избавиться от препятствий к его получению.
Разумеется, сделав (явно прочно загнанного под каблук) любовничка ещё и своим подельником. Пару лет всё шло как по маслу... ну а потом подельники (как это часто бывает) что-то не поделили. Впрочем, понятно, что – деньги не поделили. Презренный металл, так сказать.
В результате 31 июля 1672 года Сент-Круа был найден мёртвым в своём парижском особняке на улице Мобер. На её беду, маркиза допустила самоубийственную оплошность – не обыскала его вещи. Видимо, понадеявшись на то, что, согласно завещанию её любовника (о котором он ей, разумеется, сообщил), все его вещи передадут ей, в оных не копаясь.
Это оказалось катастрофической, фатальной ошибкой. Ибо у дотошных французских полицейских странная смерть ещё вполне молодого человека «в полном расцвете сил» вызвала весьма обоснованные подозрения.
Поэтому было решено последнюю волю покойного не выполнять, а все его вещи перетряхнуть самым тщательным образом. Решение оказалось правильным, ибо в его личных вещах нашли таинственную шкатулку. В своём завещании покойный распорядился отдать её, не открывая, маркизе Мари де Бренвилье.
Однако и не отдали, и вскрыли. К некоторому удивлению полиции, там были обнаружены прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и несколько пакетиков с отравляющими веществами — сулемой и римским купоросом.
Но самой важной находкой оказались (как это часто бывает) бумаги. Несколько писем маркизы де Бренвилье к своему любовнику, долговая расписка и, самое главное, в некотором роде исповедь, зачем-то написанная самой отравительницей.
Исповедь, в которой она подробно рассказывала о своих злодеяниях, что делало этот документ самым что ни на есть чистосердечным признанием... одной из самых страшных серийных убийц в истории (и «до», и даже «после»).
За маркизой немедленно отправили наряд полиции, но, видимо, где-то, как говорится, «протекло» и маркиза узнала, что ей грозит смертельная опасность. Реально смертельная, ибо за такие «подвиги» однозначно полагалось усекновение головы (стандартная казнь для аристократов в те времена).
Она успела унести свои подошвы и затаиться... аж на целых четыре года. В бельгийском женском монастыре, откуда тогда выдачи не было. Однако с помощью хитроумного плана знаменитый полицейский Франсуа Дегре сумел-таки выманить преступницу из её убежища, после чего она была задержана и передана в руки сурового королевского правосудия.
Отравительницу доставили в Париж. «Король-солнце» Людовик XIV (дела такого масштаба были на контроле на самом верху) приказал поместить маркизу в мрачную тюрьму Консьержери, расположенную на берегу Сены.
Маркиза официально заявила, что её единственным подельником был её любовник. Однако судебные следователи ей не поверили, кроме того, их (разумеется) интересовали заказчики отравительницы.
Поэтому её подвергли пытке питьём. Под пыткой она призналась в 30 убийствах (суд на основе её исповеди и свидетельских показаний счёл доказанными аж 90 эпизодов) ... ну а сколько заказчиков она выдала, так до сих пор и не известно.
«Подвигов» маркизы хватило бы и на 90 смертных приговоров, но по понятным причинам она получила всего один: смертная казнь путём отсечения головы.
16 июля 1676 года весь Париж гудел, как растревоженный улей. Ещё бы, ведь не каждый день казнят такого опасного преступника, да к тому же ещё и женщину. И не простую женщину, а маркизу, аристократку; к тому же (по мнению многих) одну из первых красавиц королевства.
С самого утра знатные дамы и господа, надев свои лучшие наряды и напудрив парики, суетились, словно простолюдины, стараясь занять лучшие места поближе к эшафоту. Они желали своими глазами увидеть, как прекрасная головка маркизы Мари де Бренвилье покатится по деревянному настилу.
Места на балконах и у окон в квартирах близлежащих домов были давно раскуплены. В ожидании зрелища знать неторопливо потягивала вино и вела непринужденные беседы. Народу собралось так много, что, когда к месту казни привезли на повозке осуждённую маркизу, потребовалось немало времени, чтобы проехать к эшафоту.
О чем думала и что чувствовала в эти минуты женщина, совершившая столько убийств, остаётся только догадываться. Преступнице зачитали приговор, священник предложил осуждённой помолиться.
Вознеся молитву, Мари де Бренвилье положила голову на колоду, и палач одним ударом топора (в то время работали и топором тоже) избавил Францию от безжалостной отравительницы. После чего её тело было публично сожжено.
Но это было только начало. Начало истории... точнее, истерии, которая получила вполне логичное название Affaire des poisons. Дело ядов.
Инициатором раскручивания «дела ядов» стал лично «король-Солнце», а главным исполнителем - шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 году офицера кавалерии Годена де Сен-Круа именно его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу, маркизу де Бренвилье.
Казнь маркизы вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что недавние громкие смерти придворных также вызваны отравлениями. Король (логичное решение, на самом деле) велел де ла Рейни разобраться, чем занимаются в Париже гадалки и алхимики — не приторговывают ли они «порошками для наследников».
В Версале были приняты повышенные меры безопасности – отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться слугами в его присутствии.
В 1677 году де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на коллегу маркизы - отравительницу Монвуазен, которая продавала приворотные зелья и отравы жёнам версальских придворных.
Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, вполне официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), её сестры, герцогини Бульонской, и даже маршала Люксембурга.
Для беспристрастного ведения расследования был учреждён особый трибунал (ещё одно в высшей степени разумное решение короля). Трибунал получил название «Огненная Палата».
Видимо потому, что было решено перейти к ещё более жуткой пытке – огнём; а также потому, что отравительниц тогда (разумно) считали ведьмами и потому приговаривали к сожжению на костре. Так что маркизе сильно повезло – её всего лишь обезглавили, а сожгли уже мёртвое тело.
Под пытками Монвуазен оговорила... или выдала многих. В вину ей вменялись вообще жуткие преступления, включая убийство младенцев во время «чёрных месс», которые якобы совершал её соучастник, некий аббат Гибур. Это была, конечно, липа чистой воды, но под пытками в чём только не признавались (собственно, и поэтому тоже от них в конечном итоге отказались).
В феврале 1680 года Монвуазен была заживо сожжена на костре на знаменитой Гревской площади в Париже; за этим последовало ещё три десятка смертных приговоров. Всего по делу проходило 400 человек, что даёт определённое представление о «суровости» французского правосудия того времени.
Киллили, Ирландия
Жанна сняла груз с ног Марии, освободила её от поножей и опустила на настолько грешную землю, что аналогичной не было, пожалуй, во всей Европе… собственно, именно поэтому Баронесса и её свита и затеяли весь этот алго-марафон.
Баронесса снова полностью восстановила великую княжну, её снова вернули в чувство, снова усадили на солому, снова заковали в кандалы и снова приковали к стене. Она снова мгновенно уснула.
Снова проснулась через полчаса, и снова вздохнула:
«Я отдохнула… я готова к …». Запнулась и улыбнулась: «К чему угодно… только я оставшуюся последовательность забыла… от обилия впечатлений…»
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).
Анна усмехнулась: «На следующем этапе тебе придётся сыграть Маркизу-де-Смерть…». И объяснила изумлённой Марии: «Маркизу де Бренвилье»
Хотя Мария Нолан была профессором истории древнего мира, ей, конечно, была известна жуткая история маркизы де Бренвилье – ибо уж слишком громкой была эта история (до сих пор звенело по всей Европе).
Жуткая история не потому, что маркизу жуткой пытали питьём (именно это великой княжне предстояло выдержать прямо сейчас). А потому, что она отравила ДЕВЯНОСТО человек. И потому, что эта история – яркий пример того, насколько безумные бредни либералов и прочих «просвещенцев» далеки от реальности.
Если поверить этим бредням (чего делать категорически не следует), то судебные следователи, полицейские и уж тем более палачи того действительно жестокого времени были сплошь негодяи, подонки и вообще законченные садюги, а все их жертвы – сплошь «невинные овечки».
В реальности же всё было ровно наоборот. Да, невинных пытали – даже казнили (такое и сейчас случается – едва ли не чаще), но это всё же было редкостью. Ибо уже тогда система уголовных расследований и судопроизводства была достаточно развита для того, чтобы вероятность и ареста, и пытки, и телесного наказания, и уж, тем более, смертной казни невиновного была минимальной.
Поэтому подавляющее большинство тех, кого подвергали пыткам и казнили, заслужили этого вполне. Более, чем. Это, кстати, касается и жертв так называемых «ведьминских процессов».
Ибо там, где эти процессы проходили в строгом соответствии с законом (массовые истерии, как в Бамберге, это отдельная история вообще), как минимум 80% казнённых ведьм были казнены совершенно заслуженно.
Разумеется, не за службу Дьяволу (хотя и это иногда имело место быть), а за вполне конкретные преступления – как правило, за отравление людей и/или скота, детоубийства или аборты (что есть ровно то же самое).
Вопреки распространённейшему заблуждению, так называемые «суды Линча» были даже справедливее «официальных». Ибо виновными были около 80% осуждённых на этих «народных процессах» (вовсе не обязательно на смертную казнь, надо отметить), в то время как в тех краях доля невинно осуждённых «официальными» судами доходила до 30%.
До примерно середины XVIII века психотехники допроса были ещё недостаточно эффективны, поэтому пытки, увы и ах, были хоть и печальной, но жизненной необходимостью.
Ибо без них (как и без смертной казни) система правосудия просто не смогла бы функционировать. И отменили их только когда появились намного более эффективные «мягкие» технологии «извлечения знаний» из подозреваемых.
Кстати, вопреки ещё одному распространённейшему заблуждению, пытали вовсе не всех подряд. Чтобы получить разрешение на «допрос с пристрастием» от весьма высокого начальства (для инквизитора это был местный епископ), следователь должен был представить убедительные доказательства того, что подозреваемый лжёт.
В результате, в инквизиционных трибуналах пытки применялись лишь в каждом пятом случае... ну а смертными приговорами заканчивались лишь 3% (ТРИ ПРОЦЕНТА) инквизиционных дел.
Да, многих приговаривали к пожизненному заключению, но оно, как правило, длилось всего ТРИ ГОДА (после чего приговорённых миловали) – и почти никогда более пяти лет – Жанна знала это из собственного опыта.
Ещё один малоизвестный факт о применении пыток. С пытаемым (или пытаемой) ВСЕГДА рядом находился врач, который внимательно наблюдал за тем, как преступник переносит пытку; в частности, постоянно измеряя его пульс.
Если пульс ослабевал и человек начинал терять сознание, пытка немедленно прекращалась. Возобновить её можно было только с согласия врача... которое удавалось получить не всегда – в силу полной независимости врача как от светских, так и от церковных властей.
Мари Мадлен Дрё д’Обре (будущая маркиза де Бренвилье) родилась в Париже 2 июля 1630 года в типично для того времени многодетной семье – у неё было два брата и две сестры. Особыми талантами будущая великая отравительница не блистала, однако была необыкновенно хороша собой.
Её отец Антуан Дре д’Обре, очень состоятельный и уважаемый человек, занимал в Париже в то время весьма влиятельный пост помощника судьи. Подходящую партию для своей дочери он искал довольно долго - Мари выдали замуж за маркиза де Бренвилье, когда ей исполнился 21 год (в те годы обычно отправляли замуж где-то лет в 16).
В те годы о правах женщины (даже совершеннолетней) и речи не было; ну а дочь вообще считалась собственностью отца. Поэтому отец искал дочке жениха, исходя из собственных интересов – согласия дочери на брак никто даже не спросил.
Интересы были простыми донельзя – породниться с ... даже больше, чем графом (в дворянской иерархии маркиз находится между графом и герцогом). Ибо в те годы это давало огромные преимущества и на госслужбе, и в бизнесе.
Это была большая ошибка – ибо дочь ему отомстила чисто по-женски. Отравила, прихватив за компанию ещё двух братьев и сестру (этих, впрочем, скорее из финансовых соображений, ибо была их наследницей).
Хотя нельзя сказать, что муж (который годился Мари как минимум в отцы, если вообще не в дедушки) был ей так уж противен. Ибо она родила ему аж семерых (!!) детей – а дети просто так не рождаются, тут секс нужен.
Которого молодой дамочке явно не хватало дома. Поэтому она... правильно, крутила роман за романом, благо муж был ну совсем не против. Справедливо рассудив, что лучше смириться с неизбежным (неизбежным в силу просто сумасшедшей разницы в сексуальных темпераментах супругов), чем жить в Аду бесконечных скандалов.
В общем, совершенно типичная для тех времён ситуация. Которую нетипичной сделала просто лютая (как вскоре выяснилось, самоубийственная) глупость... нет, не мужа Мари.
А её отца. Который (явно страдая религиозным экстремизмом в вопросах семьи и брака – редкость в те времена уже весьма свободных нравов) в один совсем не прекрасный для него и его семьи день решил... наставить шлюху-дочь (давайте называть вещи своими именами) на путь истинный.
Истинный в его понимании, разумеется, ибо в те годы и в католической Церкви в этом плане творилось такое, что священникам было, мягко говоря, не до сексуальных похождений их прихожан.
Достаточно сказать, что целые гаремы любовниц и целые сонмы незаконнорожденных детей были едва ли не нормой даже для кардиналов, не говоря уже о священниках рангом пониже.
В качестве первого шага в «наставлении» папаша, внаглую используя своё служебное положение помощника судьи, добился ареста и помещения в приснопамятную Бастилию (по тем временам – просто санаторий, особенно для узников дворянского происхождения) наиболее ненавистного ему любовника своей развратной (называя вещи своими именами) дочи.
Некоего капитана королевской кавалерии Жана Батиста де Годена де Сент-Круа. Незадачливый папаша даже не подозревал, что подписал себе этим смертный приговор. Ибо сокамерником у молодого человека оказался известный монах по имени Экзили.
В очень узких кругах известный тем, что знал рецепт приготовления сильнодействующего яда, не оставляющего в организме отравленного человека никаких следов, которые могла бы обнаружить весьма примитивная судмедэкспертиза того времени.
Злой на весь мир (что неудивительно) и кое-что понимавший в человеческой психологии (ибо монах-священник), Экзили поделился своим секретом с собратом по несчастью. Прекрасно понимая, что тем самым обрушил на ненавистный ему мир просто лавину смертей (ибо молодого офицера просто трясло от ярости – ведь его дело было сфабриковано отцом его любовницы чуть более, чем полностью).
Дело предсказуемо рассыпалось (уже в те годы система правосудия работала весьма эффективно), капитана выпустили на свободу, после чего он (не менее предсказуемо) вернулся к своей любовнице.
Которая уже давно имела на папашу зуб высотой с Монблан; ибо (как и любая нормальная женщина) терпеть не могла, когда с ней обращаются как с вещью, которую можно продать (реально продать), чтобы породниться с аристократией.
Синергия ненависти – страшная штука, особенно подкреплённая смертельным и безотказным оружием. Мстительная парочка изготовила отраву, после чего... нет, не сразу отправилась мстить обидчику. Сначала яд опробовали на нищих, которым подсыпали яд в еду (в те годы нищих вообще не считали за людей, так что угрызений совести было ровно ноль), затем закрепили результат, угостив отравой слуг, отношение к которым было почти аналогичным.
И вот, в 1666 году (дата, однако) настал черёд изначальной цели мстителей. «Любящая» дочь собственноручно принесла отравленную пищу своему отцу, а затем самозабвенно принялась «выхаживать» больного.
Спустя некоторое время д’Обре скончался, затем пришёл черёд братьев и сестёр, которые не то, чтобы уж очень осуждали образ жизни маркизы (хотя возможно, что и осуждали) ... просто предприимчивая Мари решила, что раз уж папаша отправился в мир иной, то неплохо бы и его наследство к рукам прибрать. Немаленькое наследство, надо отметить.
Череда смертей, конечно же, насторожила полицию, но, поскольку следов яда не было обнаружено (да и возиться было лень), всё списали на естественные причины. И вот тут-то... в общем, очень правильно говорят, что «жадность фраера сгубила» ... в данном случае, маркизу. Ибо ей оказалось мало папашиного наследства и мужниных денег.
Она решила превратить отравление в криминальный бизнес. Теперь практически каждый желающий — конечно, если у него имелись деньги — мог приобрести волшебный «порошок наследства», как его тогда называли, дабы избавиться от препятствий к его получению.
Разумеется, сделав (явно прочно загнанного под каблук) любовничка ещё и своим подельником. Пару лет всё шло как по маслу... ну а потом подельники (как это часто бывает) что-то не поделили. Впрочем, понятно, что – деньги не поделили. Презренный металл, так сказать.
В результате 31 июля 1672 года Сент-Круа был найден мёртвым в своём парижском особняке на улице Мобер. На её беду, маркиза допустила самоубийственную оплошность – не обыскала его вещи. Видимо, понадеявшись на то, что, согласно завещанию её любовника (о котором он ей, разумеется, сообщил), все его вещи передадут ей, в оных не копаясь.
Это оказалось катастрофической, фатальной ошибкой. Ибо у дотошных французских полицейских странная смерть ещё вполне молодого человека «в полном расцвете сил» вызвала весьма обоснованные подозрения.
Поэтому было решено последнюю волю покойного не выполнять, а все его вещи перетряхнуть самым тщательным образом. Решение оказалось правильным, ибо в его личных вещах нашли таинственную шкатулку. В своём завещании покойный распорядился отдать её, не открывая, маркизе Мари де Бренвилье.
Однако и не отдали, и вскрыли. К некоторому удивлению полиции, там были обнаружены прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и несколько пакетиков с отравляющими веществами — сулемой и римским купоросом.
Но самой важной находкой оказались (как это часто бывает) бумаги. Несколько писем маркизы де Бренвилье к своему любовнику, долговая расписка и, самое главное, в некотором роде исповедь, зачем-то написанная самой отравительницей.
Исповедь, в которой она подробно рассказывала о своих злодеяниях, что делало этот документ самым что ни на есть чистосердечным признанием... одной из самых страшных серийных убийц в истории (и «до», и даже «после»).
За маркизой немедленно отправили наряд полиции, но, видимо, где-то, как говорится, «протекло» и маркиза узнала, что ей грозит смертельная опасность. Реально смертельная, ибо за такие «подвиги» однозначно полагалось усекновение головы (стандартная казнь для аристократов в те времена).
Она успела унести свои подошвы и затаиться... аж на целых четыре года. В бельгийском женском монастыре, откуда тогда выдачи не было. Однако с помощью хитроумного плана знаменитый полицейский Франсуа Дегре сумел-таки выманить преступницу из её убежища, после чего она была задержана и передана в руки сурового королевского правосудия.
Отравительницу доставили в Париж. «Король-солнце» Людовик XIV (дела такого масштаба были на контроле на самом верху) приказал поместить маркизу в мрачную тюрьму Консьержери, расположенную на берегу Сены.
Маркиза официально заявила, что её единственным подельником был её любовник. Однако судебные следователи ей не поверили, кроме того, их (разумеется) интересовали заказчики отравительницы.
Поэтому её подвергли пытке питьём. Под пыткой она призналась в 30 убийствах (суд на основе её исповеди и свидетельских показаний счёл доказанными аж 90 эпизодов) ... ну а сколько заказчиков она выдала, так до сих пор и не известно.
«Подвигов» маркизы хватило бы и на 90 смертных приговоров, но по понятным причинам она получила всего один: смертная казнь путём отсечения головы.
16 июля 1676 года весь Париж гудел, как растревоженный улей. Ещё бы, ведь не каждый день казнят такого опасного преступника, да к тому же ещё и женщину. И не простую женщину, а маркизу, аристократку; к тому же (по мнению многих) одну из первых красавиц королевства.
С самого утра знатные дамы и господа, надев свои лучшие наряды и напудрив парики, суетились, словно простолюдины, стараясь занять лучшие места поближе к эшафоту. Они желали своими глазами увидеть, как прекрасная головка маркизы Мари де Бренвилье покатится по деревянному настилу.
Места на балконах и у окон в квартирах близлежащих домов были давно раскуплены. В ожидании зрелища знать неторопливо потягивала вино и вела непринужденные беседы. Народу собралось так много, что, когда к месту казни привезли на повозке осуждённую маркизу, потребовалось немало времени, чтобы проехать к эшафоту.
О чем думала и что чувствовала в эти минуты женщина, совершившая столько убийств, остаётся только догадываться. Преступнице зачитали приговор, священник предложил осуждённой помолиться.
Вознеся молитву, Мари де Бренвилье положила голову на колоду, и палач одним ударом топора (в то время работали и топором тоже) избавил Францию от безжалостной отравительницы. После чего её тело было публично сожжено.
Но это было только начало. Начало истории... точнее, истерии, которая получила вполне логичное название Affaire des poisons. Дело ядов.
Инициатором раскручивания «дела ядов» стал лично «король-Солнце», а главным исполнителем - шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 году офицера кавалерии Годена де Сен-Круа именно его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу, маркизу де Бренвилье.
Казнь маркизы вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что недавние громкие смерти придворных также вызваны отравлениями. Король (логичное решение, на самом деле) велел де ла Рейни разобраться, чем занимаются в Париже гадалки и алхимики — не приторговывают ли они «порошками для наследников».
В Версале были приняты повышенные меры безопасности – отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться слугами в его присутствии.
В 1677 году де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на коллегу маркизы - отравительницу Монвуазен, которая продавала приворотные зелья и отравы жёнам версальских придворных.
Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, вполне официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), её сестры, герцогини Бульонской, и даже маршала Люксембурга.
Для беспристрастного ведения расследования был учреждён особый трибунал (ещё одно в высшей степени разумное решение короля). Трибунал получил название «Огненная Палата».
Видимо потому, что было решено перейти к ещё более жуткой пытке – огнём; а также потому, что отравительниц тогда (разумно) считали ведьмами и потому приговаривали к сожжению на костре. Так что маркизе сильно повезло – её всего лишь обезглавили, а сожгли уже мёртвое тело.
Под пытками Монвуазен оговорила... или выдала многих. В вину ей вменялись вообще жуткие преступления, включая убийство младенцев во время «чёрных месс», которые якобы совершал её соучастник, некий аббат Гибур. Это была, конечно, липа чистой воды, но под пытками в чём только не признавались (собственно, и поэтому тоже от них в конечном итоге отказались).
В феврале 1680 года Монвуазен была заживо сожжена на костре на знаменитой Гревской площади в Париже; за этим последовало ещё три десятка смертных приговоров. Всего по делу проходило 400 человек, что даёт определённое представление о «суровости» французского правосудия того времени.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Маркиза-де-Смерть
27 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Жанна сняла груз с ног Марии, освободила её от поножей и опустила на настолько грешную землю, что аналогичной не было, пожалуй, во всей Европе… собственно, именно поэтому Баронесса и её свита и затеяли весь этот алго-марафон.
Баронесса снова полностью восстановила великую княжну, её снова вернули в чувство, снова усадили на солому, снова заковали в кандалы и снова приковали к стене. Она снова мгновенно уснула.
Снова проснулась через полчаса, и снова вздохнула:
«Я отдохнула… я готова к …». Запнулась и улыбнулась: «К чему угодно… только я оставшуюся последовательность забыла… от обилия впечатлений…»
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).
Анна усмехнулась: «На следующем этапе тебе придётся сыграть Маркизу-де-Смерть…». И объяснила изумлённой Марии: «Маркизу де Бренвилье»
Хотя Мария Нолан была профессором истории древнего мира, ей, конечно, была известна жуткая история маркизы де Бренвилье – ибо уж слишком громкой была эта история (до сих пор звенело по всей Европе).
Жуткая история не потому, что маркизу жуткой пытали питьём (именно это великой княжне предстояло выдержать прямо сейчас). А потому, что она отравила ДЕВЯНОСТО человек. И потому, что эта история – яркий пример того, насколько безумные бредни либералов и прочих «просвещенцев» далеки от реальности.
Если поверить этим бредням (чего делать категорически не следует), то судебные следователи, полицейские и уж тем более палачи того действительно жестокого времени были сплошь негодяи, подонки и вообще законченные садюги, а все их жертвы – сплошь «невинные овечки».
В реальности же всё было ровно наоборот. Да, невинных пытали – даже казнили (такое и сейчас случается – едва ли не чаще), но это всё же было редкостью. Ибо уже тогда система уголовных расследований и судопроизводства была достаточно развита для того, чтобы вероятность и ареста, и пытки, и телесного наказания, и уж, тем более, смертной казни невиновного была минимальной.
Поэтому подавляющее большинство тех, кого подвергали пыткам и казнили, заслужили этого вполне. Более, чем. Это, кстати, касается и жертв так называемых «ведьминских процессов».
Ибо там, где эти процессы проходили в строгом соответствии с законом (массовые истерии, как в Бамберге, это отдельная история вообще), как минимум 80% казнённых ведьм были казнены совершенно заслуженно.
Разумеется, не за службу Дьяволу (хотя и это иногда имело место быть), а за вполне конкретные преступления – как правило, за отравление людей и/или скота, детоубийства или аборты (что есть ровно то же самое).
Вопреки распространённейшему заблуждению, так называемые «суды Линча» были даже справедливее «официальных». Ибо виновными были около 80% осуждённых на этих «народных процессах» (вовсе не обязательно на смертную казнь, надо отметить), в то время как в тех краях доля невинно осуждённых «официальными» судами доходила до 30%.
До примерно середины XVIII века психотехники допроса были ещё недостаточно эффективны, поэтому пытки, увы и ах, были хоть и печальной, но жизненной необходимостью.
Ибо без них (как и без смертной казни) система правосудия просто не смогла бы функционировать. И отменили их только когда появились намного более эффективные «мягкие» технологии «извлечения знаний» из подозреваемых.
Кстати, вопреки ещё одному распространённейшему заблуждению, пытали вовсе не всех подряд. Чтобы получить разрешение на «допрос с пристрастием» от весьма высокого начальства (для инквизитора это был местный епископ), следователь должен был представить убедительные доказательства того, что подозреваемый лжёт.
В результате, в инквизиционных трибуналах пытки применялись лишь в каждом пятом случае... ну а смертными приговорами заканчивались лишь 3% (ТРИ ПРОЦЕНТА) инквизиционных дел.
Да, многих приговаривали к пожизненному заключению, но оно, как правило, длилось всего ТРИ ГОДА (после чего приговорённых миловали) – и почти никогда более пяти лет – Жанна знала это из собственного опыта.
Ещё один малоизвестный факт о применении пыток. С пытаемым (или пытаемой) ВСЕГДА рядом находился врач, который внимательно наблюдал за тем, как преступник переносит пытку; в частности, постоянно измеряя его пульс.
Если пульс ослабевал и человек начинал терять сознание, пытка немедленно прекращалась. Возобновить её можно было только с согласия врача... которое удавалось получить не всегда – в силу полной независимости врача как от светских, так и от церковных властей.
Мари Мадлен Дрё д’Обре (будущая маркиза де Бренвилье) родилась в Париже 2 июля 1630 года в типично для того времени многодетной семье – у неё было два брата и две сестры. Особыми талантами будущая великая отравительница не блистала, однако была необыкновенно хороша собой.
Её отец Антуан Дре д’Обре, очень состоятельный и уважаемый человек, занимал в Париже в то время весьма влиятельный пост помощника судьи. Подходящую партию для своей дочери он искал довольно долго - Мари выдали замуж за маркиза де Бренвилье, когда ей исполнился 21 год (в те годы обычно отправляли замуж где-то лет в 16).
В те годы о правах женщины (даже совершеннолетней) и речи не было; ну а дочь вообще считалась собственностью отца. Поэтому отец искал дочке жениха, исходя из собственных интересов – согласия дочери на брак никто даже не спросил.
Интересы были простыми донельзя – породниться с ... даже больше, чем графом (в дворянской иерархии маркиз находится между графом и герцогом). Ибо в те годы это давало огромные преимущества и на госслужбе, и в бизнесе.
Это была большая ошибка – ибо дочь ему отомстила чисто по-женски. Отравила, прихватив за компанию ещё двух братьев и сестру (этих, впрочем, скорее из финансовых соображений, ибо была их наследницей).
Хотя нельзя сказать, что муж (который годился Мари как минимум в отцы, если вообще не в дедушки) был ей так уж противен. Ибо она родила ему аж семерых (!!) детей – а дети просто так не рождаются, тут секс нужен.
Которого молодой дамочке явно не хватало дома. Поэтому она... правильно, крутила роман за романом, благо муж был ну совсем не против. Справедливо рассудив, что лучше смириться с неизбежным (неизбежным в силу просто сумасшедшей разницы в сексуальных темпераментах супругов), чем жить в Аду бесконечных скандалов.
В общем, совершенно типичная для тех времён ситуация. Которую нетипичной сделала просто лютая (как вскоре выяснилось, самоубийственная) глупость... нет, не мужа Мари.
А её отца. Который (явно страдая религиозным экстремизмом в вопросах семьи и брака – редкость в те времена уже весьма свободных нравов) в один совсем не прекрасный для него и его семьи день решил... наставить шлюху-дочь (давайте называть вещи своими именами) на путь истинный.
Истинный в его понимании, разумеется, ибо в те годы и в католической Церкви в этом плане творилось такое, что священникам было, мягко говоря, не до сексуальных похождений их прихожан.
Достаточно сказать, что целые гаремы любовниц и целые сонмы незаконнорожденных детей были едва ли не нормой даже для кардиналов, не говоря уже о священниках рангом пониже.
В качестве первого шага в «наставлении» папаша, внаглую используя своё служебное положение помощника судьи, добился ареста и помещения в приснопамятную Бастилию (по тем временам – просто санаторий, особенно для узников дворянского происхождения) наиболее ненавистного ему любовника своей развратной (называя вещи своими именами) дочи.
Некоего капитана королевской кавалерии Жана Батиста де Годена де Сент-Круа. Незадачливый папаша даже не подозревал, что подписал себе этим смертный приговор. Ибо сокамерником у молодого человека оказался известный монах по имени Экзили.
В очень узких кругах известный тем, что знал рецепт приготовления сильнодействующего яда, не оставляющего в организме отравленного человека никаких следов, которые могла бы обнаружить весьма примитивная судмедэкспертиза того времени.
Злой на весь мир (что неудивительно) и кое-что понимавший в человеческой психологии (ибо монах-священник), Экзили поделился своим секретом с собратом по несчастью. Прекрасно понимая, что тем самым обрушил на ненавистный ему мир просто лавину смертей (ибо молодого офицера просто трясло от ярости – ведь его дело было сфабриковано отцом его любовницы чуть более, чем полностью).
Дело предсказуемо рассыпалось (уже в те годы система правосудия работала весьма эффективно), капитана выпустили на свободу, после чего он (не менее предсказуемо) вернулся к своей любовнице.
Которая уже давно имела на папашу зуб высотой с Монблан; ибо (как и любая нормальная женщина) терпеть не могла, когда с ней обращаются как с вещью, которую можно продать (реально продать), чтобы породниться с аристократией.
Синергия ненависти – страшная штука, особенно подкреплённая смертельным и безотказным оружием. Мстительная парочка изготовила отраву, после чего... нет, не сразу отправилась мстить обидчику. Сначала яд опробовали на нищих, которым подсыпали яд в еду (в те годы нищих вообще не считали за людей, так что угрызений совести было ровно ноль), затем закрепили результат, угостив отравой слуг, отношение к которым было почти аналогичным.
И вот, в 1666 году (дата, однако) настал черёд изначальной цели мстителей. «Любящая» дочь собственноручно принесла отравленную пищу своему отцу, а затем самозабвенно принялась «выхаживать» больного.
Спустя некоторое время д’Обре скончался, затем пришёл черёд братьев и сестёр, которые не то, чтобы уж очень осуждали образ жизни маркизы (хотя возможно, что и осуждали) ... просто предприимчивая Мари решила, что раз уж папаша отправился в мир иной, то неплохо бы и его наследство к рукам прибрать. Немаленькое наследство, надо отметить.
Череда смертей, конечно же, насторожила полицию, но, поскольку следов яда не было обнаружено (да и возиться было лень), всё списали на естественные причины. И вот тут-то... в общем, очень правильно говорят, что «жадность фраера сгубила» ... в данном случае, маркизу. Ибо ей оказалось мало папашиного наследства и мужниных денег.
Она решила превратить отравление в криминальный бизнес. Теперь практически каждый желающий — конечно, если у него имелись деньги — мог приобрести волшебный «порошок наследства», как его тогда называли, дабы избавиться от препятствий к его получению.
Разумеется, сделав (явно прочно загнанного под каблук) любовничка ещё и своим подельником. Пару лет всё шло как по маслу... ну а потом подельники (как это часто бывает) что-то не поделили. Впрочем, понятно, что – деньги не поделили. Презренный металл, так сказать.
В результате 31 июля 1672 года Сент-Круа был найден мёртвым в своём парижском особняке на улице Мобер. На её беду, маркиза допустила самоубийственную оплошность – не обыскала его вещи. Видимо, понадеявшись на то, что, согласно завещанию её любовника (о котором он ей, разумеется, сообщил), все его вещи передадут ей, в оных не копаясь.
Это оказалось катастрофической, фатальной ошибкой. Ибо у дотошных французских полицейских странная смерть ещё вполне молодого человека «в полном расцвете сил» вызвала весьма обоснованные подозрения.
Поэтому было решено последнюю волю покойного не выполнять, а все его вещи перетряхнуть самым тщательным образом. Решение оказалось правильным, ибо в его личных вещах нашли таинственную шкатулку. В своём завещании покойный распорядился отдать её, не открывая, маркизе Мари де Бренвилье.
Однако и не отдали, и вскрыли. К некоторому удивлению полиции, там были обнаружены прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и несколько пакетиков с отравляющими веществами — сулемой и римским купоросом.
Но самой важной находкой оказались (как это часто бывает) бумаги. Несколько писем маркизы де Бренвилье к своему любовнику, долговая расписка и, самое главное, в некотором роде исповедь, зачем-то написанная самой отравительницей.
Исповедь, в которой она подробно рассказывала о своих злодеяниях, что делало этот документ самым что ни на есть чистосердечным признанием... одной из самых страшных серийных убийц в истории (и «до», и даже «после»).
За маркизой немедленно отправили наряд полиции, но, видимо, где-то, как говорится, «протекло» и маркиза узнала, что ей грозит смертельная опасность. Реально смертельная, ибо за такие «подвиги» однозначно полагалось усекновение головы (стандартная казнь для аристократов в те времена).
Она успела унести свои подошвы и затаиться... аж на целых четыре года. В бельгийском женском монастыре, откуда тогда выдачи не было. Однако с помощью хитроумного плана знаменитый полицейский Франсуа Дегре сумел-таки выманить преступницу из её убежища, после чего она была задержана и передана в руки сурового королевского правосудия.
Отравительницу доставили в Париж. «Король-солнце» Людовик XIV (дела такого масштаба были на контроле на самом верху) приказал поместить маркизу в мрачную тюрьму Консьержери, расположенную на берегу Сены.
Маркиза официально заявила, что её единственным подельником был её любовник. Однако судебные следователи ей не поверили, кроме того, их (разумеется) интересовали заказчики отравительницы.
Поэтому её подвергли пытке питьём. Под пыткой она призналась в 30 убийствах (суд на основе её исповеди и свидетельских показаний счёл доказанными аж 90 эпизодов) ... ну а сколько заказчиков она выдала, так до сих пор и не известно.
«Подвигов» маркизы хватило бы и на 90 смертных приговоров, но по понятным причинам она получила всего один: смертная казнь путём отсечения головы.
16 июля 1676 года весь Париж гудел, как растревоженный улей. Ещё бы, ведь не каждый день казнят такого опасного преступника, да к тому же ещё и женщину. И не простую женщину, а маркизу, аристократку; к тому же (по мнению многих) одну из первых красавиц королевства.
С самого утра знатные дамы и господа, надев свои лучшие наряды и напудрив парики, суетились, словно простолюдины, стараясь занять лучшие места поближе к эшафоту. Они желали своими глазами увидеть, как прекрасная головка маркизы Мари де Бренвилье покатится по деревянному настилу.
Места на балконах и у окон в квартирах близлежащих домов были давно раскуплены. В ожидании зрелища знать неторопливо потягивала вино и вела непринужденные беседы. Народу собралось так много, что, когда к месту казни привезли на повозке осуждённую маркизу, потребовалось немало времени, чтобы проехать к эшафоту.
О чем думала и что чувствовала в эти минуты женщина, совершившая столько убийств, остаётся только догадываться. Преступнице зачитали приговор, священник предложил осуждённой помолиться.
Вознеся молитву, Мари де Бренвилье положила голову на колоду, и палач одним ударом топора (в то время работали и топором тоже) избавил Францию от безжалостной отравительницы. После чего её тело было публично сожжено.
Но это было только начало. Начало истории... точнее, истерии, которая получила вполне логичное название Affaire des poisons. Дело ядов.
Инициатором раскручивания «дела ядов» стал лично «король-Солнце», а главным исполнителем - шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 году офицера кавалерии Годена де Сен-Круа именно его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу, маркизу де Бренвилье.
Казнь маркизы вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что недавние громкие смерти придворных также вызваны отравлениями. Король (логичное решение, на самом деле) велел де ла Рейни разобраться, чем занимаются в Париже гадалки и алхимики — не приторговывают ли они «порошками для наследников».
В Версале были приняты повышенные меры безопасности – отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться слугами в его присутствии.
В 1677 году де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на коллегу маркизы - отравительницу Монвуазен, которая продавала приворотные зелья и отравы жёнам версальских придворных.
Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, вполне официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), её сестры, герцогини Бульонской, и даже маршала Люксембурга.
Для беспристрастного ведения расследования был учреждён особый трибунал (ещё одно в высшей степени разумное решение короля). Трибунал получил название «Огненная Палата».
Видимо потому, что было решено перейти к ещё более жуткой пытке – огнём; а также потому, что отравительниц тогда (разумно) считали ведьмами и потому приговаривали к сожжению на костре. Так что маркизе сильно повезло – её всего лишь обезглавили, а сожгли уже мёртвое тело.
Под пытками Монвуазен оговорила... или выдала многих. В вину ей вменялись вообще жуткие преступления, включая убийство младенцев во время «чёрных месс», которые якобы совершал её соучастник, некий аббат Гибур. Это была, конечно, липа чистой воды, но под пытками в чём только не признавались (собственно, и поэтому тоже от них в конечном итоге отказались).
В феврале 1680 года Монвуазен была заживо сожжена на костре на знаменитой Гревской площади в Париже; за этим последовало ещё три десятка смертных приговоров. Всего по делу проходило 400 человек, что даёт определённое представление о «суровости» французского правосудия того времени.
Киллили, Ирландия
Жанна сняла груз с ног Марии, освободила её от поножей и опустила на настолько грешную землю, что аналогичной не было, пожалуй, во всей Европе… собственно, именно поэтому Баронесса и её свита и затеяли весь этот алго-марафон.
Баронесса снова полностью восстановила великую княжну, её снова вернули в чувство, снова усадили на солому, снова заковали в кандалы и снова приковали к стене. Она снова мгновенно уснула.
Снова проснулась через полчаса, и снова вздохнула:
«Я отдохнула… я готова к …». Запнулась и улыбнулась: «К чему угодно… только я оставшуюся последовательность забыла… от обилия впечатлений…»
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).
Анна усмехнулась: «На следующем этапе тебе придётся сыграть Маркизу-де-Смерть…». И объяснила изумлённой Марии: «Маркизу де Бренвилье»
Хотя Мария Нолан была профессором истории древнего мира, ей, конечно, была известна жуткая история маркизы де Бренвилье – ибо уж слишком громкой была эта история (до сих пор звенело по всей Европе).
Жуткая история не потому, что маркизу жуткой пытали питьём (именно это великой княжне предстояло выдержать прямо сейчас). А потому, что она отравила ДЕВЯНОСТО человек. И потому, что эта история – яркий пример того, насколько безумные бредни либералов и прочих «просвещенцев» далеки от реальности.
Если поверить этим бредням (чего делать категорически не следует), то судебные следователи, полицейские и уж тем более палачи того действительно жестокого времени были сплошь негодяи, подонки и вообще законченные садюги, а все их жертвы – сплошь «невинные овечки».
В реальности же всё было ровно наоборот. Да, невинных пытали – даже казнили (такое и сейчас случается – едва ли не чаще), но это всё же было редкостью. Ибо уже тогда система уголовных расследований и судопроизводства была достаточно развита для того, чтобы вероятность и ареста, и пытки, и телесного наказания, и уж, тем более, смертной казни невиновного была минимальной.
Поэтому подавляющее большинство тех, кого подвергали пыткам и казнили, заслужили этого вполне. Более, чем. Это, кстати, касается и жертв так называемых «ведьминских процессов».
Ибо там, где эти процессы проходили в строгом соответствии с законом (массовые истерии, как в Бамберге, это отдельная история вообще), как минимум 80% казнённых ведьм были казнены совершенно заслуженно.
Разумеется, не за службу Дьяволу (хотя и это иногда имело место быть), а за вполне конкретные преступления – как правило, за отравление людей и/или скота, детоубийства или аборты (что есть ровно то же самое).
Вопреки распространённейшему заблуждению, так называемые «суды Линча» были даже справедливее «официальных». Ибо виновными были около 80% осуждённых на этих «народных процессах» (вовсе не обязательно на смертную казнь, надо отметить), в то время как в тех краях доля невинно осуждённых «официальными» судами доходила до 30%.
До примерно середины XVIII века психотехники допроса были ещё недостаточно эффективны, поэтому пытки, увы и ах, были хоть и печальной, но жизненной необходимостью.
Ибо без них (как и без смертной казни) система правосудия просто не смогла бы функционировать. И отменили их только когда появились намного более эффективные «мягкие» технологии «извлечения знаний» из подозреваемых.
Кстати, вопреки ещё одному распространённейшему заблуждению, пытали вовсе не всех подряд. Чтобы получить разрешение на «допрос с пристрастием» от весьма высокого начальства (для инквизитора это был местный епископ), следователь должен был представить убедительные доказательства того, что подозреваемый лжёт.
В результате, в инквизиционных трибуналах пытки применялись лишь в каждом пятом случае... ну а смертными приговорами заканчивались лишь 3% (ТРИ ПРОЦЕНТА) инквизиционных дел.
Да, многих приговаривали к пожизненному заключению, но оно, как правило, длилось всего ТРИ ГОДА (после чего приговорённых миловали) – и почти никогда более пяти лет – Жанна знала это из собственного опыта.
Ещё один малоизвестный факт о применении пыток. С пытаемым (или пытаемой) ВСЕГДА рядом находился врач, который внимательно наблюдал за тем, как преступник переносит пытку; в частности, постоянно измеряя его пульс.
Если пульс ослабевал и человек начинал терять сознание, пытка немедленно прекращалась. Возобновить её можно было только с согласия врача... которое удавалось получить не всегда – в силу полной независимости врача как от светских, так и от церковных властей.
Мари Мадлен Дрё д’Обре (будущая маркиза де Бренвилье) родилась в Париже 2 июля 1630 года в типично для того времени многодетной семье – у неё было два брата и две сестры. Особыми талантами будущая великая отравительница не блистала, однако была необыкновенно хороша собой.
Её отец Антуан Дре д’Обре, очень состоятельный и уважаемый человек, занимал в Париже в то время весьма влиятельный пост помощника судьи. Подходящую партию для своей дочери он искал довольно долго - Мари выдали замуж за маркиза де Бренвилье, когда ей исполнился 21 год (в те годы обычно отправляли замуж где-то лет в 16).
В те годы о правах женщины (даже совершеннолетней) и речи не было; ну а дочь вообще считалась собственностью отца. Поэтому отец искал дочке жениха, исходя из собственных интересов – согласия дочери на брак никто даже не спросил.
Интересы были простыми донельзя – породниться с ... даже больше, чем графом (в дворянской иерархии маркиз находится между графом и герцогом). Ибо в те годы это давало огромные преимущества и на госслужбе, и в бизнесе.
Это была большая ошибка – ибо дочь ему отомстила чисто по-женски. Отравила, прихватив за компанию ещё двух братьев и сестру (этих, впрочем, скорее из финансовых соображений, ибо была их наследницей).
Хотя нельзя сказать, что муж (который годился Мари как минимум в отцы, если вообще не в дедушки) был ей так уж противен. Ибо она родила ему аж семерых (!!) детей – а дети просто так не рождаются, тут секс нужен.
Которого молодой дамочке явно не хватало дома. Поэтому она... правильно, крутила роман за романом, благо муж был ну совсем не против. Справедливо рассудив, что лучше смириться с неизбежным (неизбежным в силу просто сумасшедшей разницы в сексуальных темпераментах супругов), чем жить в Аду бесконечных скандалов.
В общем, совершенно типичная для тех времён ситуация. Которую нетипичной сделала просто лютая (как вскоре выяснилось, самоубийственная) глупость... нет, не мужа Мари.
А её отца. Который (явно страдая религиозным экстремизмом в вопросах семьи и брака – редкость в те времена уже весьма свободных нравов) в один совсем не прекрасный для него и его семьи день решил... наставить шлюху-дочь (давайте называть вещи своими именами) на путь истинный.
Истинный в его понимании, разумеется, ибо в те годы и в католической Церкви в этом плане творилось такое, что священникам было, мягко говоря, не до сексуальных похождений их прихожан.
Достаточно сказать, что целые гаремы любовниц и целые сонмы незаконнорожденных детей были едва ли не нормой даже для кардиналов, не говоря уже о священниках рангом пониже.
В качестве первого шага в «наставлении» папаша, внаглую используя своё служебное положение помощника судьи, добился ареста и помещения в приснопамятную Бастилию (по тем временам – просто санаторий, особенно для узников дворянского происхождения) наиболее ненавистного ему любовника своей развратной (называя вещи своими именами) дочи.
Некоего капитана королевской кавалерии Жана Батиста де Годена де Сент-Круа. Незадачливый папаша даже не подозревал, что подписал себе этим смертный приговор. Ибо сокамерником у молодого человека оказался известный монах по имени Экзили.
В очень узких кругах известный тем, что знал рецепт приготовления сильнодействующего яда, не оставляющего в организме отравленного человека никаких следов, которые могла бы обнаружить весьма примитивная судмедэкспертиза того времени.
Злой на весь мир (что неудивительно) и кое-что понимавший в человеческой психологии (ибо монах-священник), Экзили поделился своим секретом с собратом по несчастью. Прекрасно понимая, что тем самым обрушил на ненавистный ему мир просто лавину смертей (ибо молодого офицера просто трясло от ярости – ведь его дело было сфабриковано отцом его любовницы чуть более, чем полностью).
Дело предсказуемо рассыпалось (уже в те годы система правосудия работала весьма эффективно), капитана выпустили на свободу, после чего он (не менее предсказуемо) вернулся к своей любовнице.
Которая уже давно имела на папашу зуб высотой с Монблан; ибо (как и любая нормальная женщина) терпеть не могла, когда с ней обращаются как с вещью, которую можно продать (реально продать), чтобы породниться с аристократией.
Синергия ненависти – страшная штука, особенно подкреплённая смертельным и безотказным оружием. Мстительная парочка изготовила отраву, после чего... нет, не сразу отправилась мстить обидчику. Сначала яд опробовали на нищих, которым подсыпали яд в еду (в те годы нищих вообще не считали за людей, так что угрызений совести было ровно ноль), затем закрепили результат, угостив отравой слуг, отношение к которым было почти аналогичным.
И вот, в 1666 году (дата, однако) настал черёд изначальной цели мстителей. «Любящая» дочь собственноручно принесла отравленную пищу своему отцу, а затем самозабвенно принялась «выхаживать» больного.
Спустя некоторое время д’Обре скончался, затем пришёл черёд братьев и сестёр, которые не то, чтобы уж очень осуждали образ жизни маркизы (хотя возможно, что и осуждали) ... просто предприимчивая Мари решила, что раз уж папаша отправился в мир иной, то неплохо бы и его наследство к рукам прибрать. Немаленькое наследство, надо отметить.
Череда смертей, конечно же, насторожила полицию, но, поскольку следов яда не было обнаружено (да и возиться было лень), всё списали на естественные причины. И вот тут-то... в общем, очень правильно говорят, что «жадность фраера сгубила» ... в данном случае, маркизу. Ибо ей оказалось мало папашиного наследства и мужниных денег.
Она решила превратить отравление в криминальный бизнес. Теперь практически каждый желающий — конечно, если у него имелись деньги — мог приобрести волшебный «порошок наследства», как его тогда называли, дабы избавиться от препятствий к его получению.
Разумеется, сделав (явно прочно загнанного под каблук) любовничка ещё и своим подельником. Пару лет всё шло как по маслу... ну а потом подельники (как это часто бывает) что-то не поделили. Впрочем, понятно, что – деньги не поделили. Презренный металл, так сказать.
В результате 31 июля 1672 года Сент-Круа был найден мёртвым в своём парижском особняке на улице Мобер. На её беду, маркиза допустила самоубийственную оплошность – не обыскала его вещи. Видимо, понадеявшись на то, что, согласно завещанию её любовника (о котором он ей, разумеется, сообщил), все его вещи передадут ей, в оных не копаясь.
Это оказалось катастрофической, фатальной ошибкой. Ибо у дотошных французских полицейских странная смерть ещё вполне молодого человека «в полном расцвете сил» вызвала весьма обоснованные подозрения.
Поэтому было решено последнюю волю покойного не выполнять, а все его вещи перетряхнуть самым тщательным образом. Решение оказалось правильным, ибо в его личных вещах нашли таинственную шкатулку. В своём завещании покойный распорядился отдать её, не открывая, маркизе Мари де Бренвилье.
Однако и не отдали, и вскрыли. К некоторому удивлению полиции, там были обнаружены прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и несколько пакетиков с отравляющими веществами — сулемой и римским купоросом.
Но самой важной находкой оказались (как это часто бывает) бумаги. Несколько писем маркизы де Бренвилье к своему любовнику, долговая расписка и, самое главное, в некотором роде исповедь, зачем-то написанная самой отравительницей.
Исповедь, в которой она подробно рассказывала о своих злодеяниях, что делало этот документ самым что ни на есть чистосердечным признанием... одной из самых страшных серийных убийц в истории (и «до», и даже «после»).
За маркизой немедленно отправили наряд полиции, но, видимо, где-то, как говорится, «протекло» и маркиза узнала, что ей грозит смертельная опасность. Реально смертельная, ибо за такие «подвиги» однозначно полагалось усекновение головы (стандартная казнь для аристократов в те времена).
Она успела унести свои подошвы и затаиться... аж на целых четыре года. В бельгийском женском монастыре, откуда тогда выдачи не было. Однако с помощью хитроумного плана знаменитый полицейский Франсуа Дегре сумел-таки выманить преступницу из её убежища, после чего она была задержана и передана в руки сурового королевского правосудия.
Отравительницу доставили в Париж. «Король-солнце» Людовик XIV (дела такого масштаба были на контроле на самом верху) приказал поместить маркизу в мрачную тюрьму Консьержери, расположенную на берегу Сены.
Маркиза официально заявила, что её единственным подельником был её любовник. Однако судебные следователи ей не поверили, кроме того, их (разумеется) интересовали заказчики отравительницы.
Поэтому её подвергли пытке питьём. Под пыткой она призналась в 30 убийствах (суд на основе её исповеди и свидетельских показаний счёл доказанными аж 90 эпизодов) ... ну а сколько заказчиков она выдала, так до сих пор и не известно.
«Подвигов» маркизы хватило бы и на 90 смертных приговоров, но по понятным причинам она получила всего один: смертная казнь путём отсечения головы.
16 июля 1676 года весь Париж гудел, как растревоженный улей. Ещё бы, ведь не каждый день казнят такого опасного преступника, да к тому же ещё и женщину. И не простую женщину, а маркизу, аристократку; к тому же (по мнению многих) одну из первых красавиц королевства.
С самого утра знатные дамы и господа, надев свои лучшие наряды и напудрив парики, суетились, словно простолюдины, стараясь занять лучшие места поближе к эшафоту. Они желали своими глазами увидеть, как прекрасная головка маркизы Мари де Бренвилье покатится по деревянному настилу.
Места на балконах и у окон в квартирах близлежащих домов были давно раскуплены. В ожидании зрелища знать неторопливо потягивала вино и вела непринужденные беседы. Народу собралось так много, что, когда к месту казни привезли на повозке осуждённую маркизу, потребовалось немало времени, чтобы проехать к эшафоту.
О чем думала и что чувствовала в эти минуты женщина, совершившая столько убийств, остаётся только догадываться. Преступнице зачитали приговор, священник предложил осуждённой помолиться.
Вознеся молитву, Мари де Бренвилье положила голову на колоду, и палач одним ударом топора (в то время работали и топором тоже) избавил Францию от безжалостной отравительницы. После чего её тело было публично сожжено.
Но это было только начало. Начало истории... точнее, истерии, которая получила вполне логичное название Affaire des poisons. Дело ядов.
Инициатором раскручивания «дела ядов» стал лично «король-Солнце», а главным исполнителем - шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 году офицера кавалерии Годена де Сен-Круа именно его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу, маркизу де Бренвилье.
Казнь маркизы вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что недавние громкие смерти придворных также вызваны отравлениями. Король (логичное решение, на самом деле) велел де ла Рейни разобраться, чем занимаются в Париже гадалки и алхимики — не приторговывают ли они «порошками для наследников».
В Версале были приняты повышенные меры безопасности – отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться слугами в его присутствии.
В 1677 году де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на коллегу маркизы - отравительницу Монвуазен, которая продавала приворотные зелья и отравы жёнам версальских придворных.
Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, вполне официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), её сестры, герцогини Бульонской, и даже маршала Люксембурга.
Для беспристрастного ведения расследования был учреждён особый трибунал (ещё одно в высшей степени разумное решение короля). Трибунал получил название «Огненная Палата».
Видимо потому, что было решено перейти к ещё более жуткой пытке – огнём; а также потому, что отравительниц тогда (разумно) считали ведьмами и потому приговаривали к сожжению на костре. Так что маркизе сильно повезло – её всего лишь обезглавили, а сожгли уже мёртвое тело.
Под пытками Монвуазен оговорила... или выдала многих. В вину ей вменялись вообще жуткие преступления, включая убийство младенцев во время «чёрных месс», которые якобы совершал её соучастник, некий аббат Гибур. Это была, конечно, липа чистой воды, но под пытками в чём только не признавались (собственно, и поэтому тоже от них в конечном итоге отказались).
В феврале 1680 года Монвуазен была заживо сожжена на костре на знаменитой Гревской площади в Париже; за этим последовало ещё три десятка смертных приговоров. Всего по делу проходило 400 человек, что даёт определённое представление о «суровости» французского правосудия того времени.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Переполненная
27 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Играть было особо нечего; маркиза была инфернальнее некуда – ибо едва ли не самая плодовитая серийная убийца взрослых в истории человечества… поэтому Мария от неё абстрагировалась практически полностью.
Тем более, что «французский» вариант пытки питьём, которой (совершенно по делу) подвергли великую отравительницу… скажем так, не располагал ни к каким размышлениям. Все силы уходили на то, чтобы выдержать истязание…
Жанна усадила голую (маркизу перед пыткой тоже раздели догола) духовную сестру на «мини-кобылу» (уменьшенную копию печально знаменитого испанского осла… он же деревянное пони) высотой фута в четыре.
Марта (процесс требовал второго палача) крепко взяла Марию за голые плечи, а Жанна привязала великую княжну за лодыжки к кольцам в стене на высоте примерно фута от пола.
Марта Эрлих помогла Марии лечь поясницей на острый верхний край кобылы так же, как та ранее легла на «шипованного зайца», а Жанна привязала руки великой княжны к кольцам в противоположной стене – тоже на высоте фута.
Таким образом, голова и ноги Марии оказались практически на одной высоте, а её тело, подпертое «кобылой», выгнулось дугой… почти, как если бы она лежала на колесе. Как и маркизу-де-Смерть, её фактически подвергли комбинированному истязанию – дыбой и водой, если хронологически. Английской дыбой, надо отметить... точнее, её усовершенствованным «кобылой» вариантом.
Ибо верёвка, которой ноги великой княжны были связаны в лодыжках, была не привязана к кольцам в полу, а продета через них и прикреплена к вороту с рукояткой по типу колодезного. Рукоятку можно было фиксировать с помощью специальной подставки, дабы максимально плавно регулировать натяжение верёвки – и растяжение тела пытаемой.
Жанна повернула рукоять ворота (она читала рассказ Дюма, в котором пытка маркизы была описана очень подробно), отчего ноги Марии, находившиеся примерно в полуметре от колец, приблизились к ним ещё на полфута. Вроде бы не так уж и много, но вытянуло это её так, что она снова, как и во время истязания на дыбе-ложе, ощутила буквально каждую молекулу её растянутого тела.
Затем началась собственно пытка питьём. Были подготовлены и поставлены на грубый деревянный стол четыре чайника, вмещающих каждый по два с половиной литра воды (для «обычного» допроса) и восемь чайников той же емкости для допроса «чрезвычайного».
Что составляло при «обычной» пытке десять, а при чрезвычайной двадцать литров воды, каковую пытаемую (в данном случае, великую княжну Марию Николаевну Романову) вынуждали проглотить.
Анна Болейн прокомментировала: «Пытку можно повторять… сколько угодно раз – хотя выглядит это жутко весьма, на самом деле она практически безопасна для здоровья. Воду вливают, давят на живот… сколько сочтут нужным… потом ударом палки вызывают рвоту, вода выходит, как и вошла – и можно повторять…»
Мария уверенно ответила: «Я выдержу сколько нужно раз…»
Королева Анна покачала головой: «Одного раза достаточно будет… только влить в тебя нужно сколько поместится… а это выдержать не проще…»
И - на правах монарха - кивнула Орлеанской Деве: «Приступай»
Жанна взяла в руку рог, вмещавший полный чайник, вставила в рот Марии… и влила в неё целый чайник воды. Просто воды – без добавок. После чего продолжила в том же духе.
После каждых двух с половиной литров давала несколько секунд передышки – и вливала следующий чайник, пока не опорожняли все чайники. Чтобы Мария непроизвольно не закрывала рот, сжимая зубы, Жанна большим и указательным пальцами зажимала ей нос.
Мария приняла в себя всю воду (ей показалось, что чуть ли не Ладожское озеро как минимум) … после чего предсказуемо потеряла сознание. Жанна внутренним зрением взглянула на Зло… и с удовлетворением увидела, что оно находится в резервуаре… нет, в целом озере из крутого кипятка.
И поэтому стремительно уменьшается в размерах. И Жанне, и (несомненно) Злу было очевидно, что долго так продолжаться не может… поэтому материализация демона (а это был именно демон) – вопрос самого ближайшего времени.
Орлеанская Дева практически не сомневалась, что контратака Зла последует сразу же после следующего этапа алго-марафона. Ибо уж очень энергетически мощным будет этот этап. Ей оставалось только надеяться, что Анна Болейн сработает в Киллили столь же эффективно, как Иоганн и Роланд фон Таубе в Праге.
Жанна и Марта освободили Марию от верёвок; аккуратно сняли с кобылы; перенесли на лавку; привели в чувство; вызвали рвоту, чтобы освободить её тело от безжалостно влитой в него жидкости… и отправили отдыхать. В кандалах, на соломе, прикованной к стене за шею. Она снова мгновенно уснула.
На этот раз она проспала целый час, а когда проснулась, то узнала, что ей предстоит сыграть ещё одну роль. Томмазо Кампанеллы женского пола.
Ибо ей предстояла пытка (точнее, истязание) бодрствованием.
Киллили, Ирландия
Играть было особо нечего; маркиза была инфернальнее некуда – ибо едва ли не самая плодовитая серийная убийца взрослых в истории человечества… поэтому Мария от неё абстрагировалась практически полностью.
Тем более, что «французский» вариант пытки питьём, которой (совершенно по делу) подвергли великую отравительницу… скажем так, не располагал ни к каким размышлениям. Все силы уходили на то, чтобы выдержать истязание…
Жанна усадила голую (маркизу перед пыткой тоже раздели догола) духовную сестру на «мини-кобылу» (уменьшенную копию печально знаменитого испанского осла… он же деревянное пони) высотой фута в четыре.
Марта (процесс требовал второго палача) крепко взяла Марию за голые плечи, а Жанна привязала великую княжну за лодыжки к кольцам в стене на высоте примерно фута от пола.
Марта Эрлих помогла Марии лечь поясницей на острый верхний край кобылы так же, как та ранее легла на «шипованного зайца», а Жанна привязала руки великой княжны к кольцам в противоположной стене – тоже на высоте фута.
Таким образом, голова и ноги Марии оказались практически на одной высоте, а её тело, подпертое «кобылой», выгнулось дугой… почти, как если бы она лежала на колесе. Как и маркизу-де-Смерть, её фактически подвергли комбинированному истязанию – дыбой и водой, если хронологически. Английской дыбой, надо отметить... точнее, её усовершенствованным «кобылой» вариантом.
Ибо верёвка, которой ноги великой княжны были связаны в лодыжках, была не привязана к кольцам в полу, а продета через них и прикреплена к вороту с рукояткой по типу колодезного. Рукоятку можно было фиксировать с помощью специальной подставки, дабы максимально плавно регулировать натяжение верёвки – и растяжение тела пытаемой.
Жанна повернула рукоять ворота (она читала рассказ Дюма, в котором пытка маркизы была описана очень подробно), отчего ноги Марии, находившиеся примерно в полуметре от колец, приблизились к ним ещё на полфута. Вроде бы не так уж и много, но вытянуло это её так, что она снова, как и во время истязания на дыбе-ложе, ощутила буквально каждую молекулу её растянутого тела.
Затем началась собственно пытка питьём. Были подготовлены и поставлены на грубый деревянный стол четыре чайника, вмещающих каждый по два с половиной литра воды (для «обычного» допроса) и восемь чайников той же емкости для допроса «чрезвычайного».
Что составляло при «обычной» пытке десять, а при чрезвычайной двадцать литров воды, каковую пытаемую (в данном случае, великую княжну Марию Николаевну Романову) вынуждали проглотить.
Анна Болейн прокомментировала: «Пытку можно повторять… сколько угодно раз – хотя выглядит это жутко весьма, на самом деле она практически безопасна для здоровья. Воду вливают, давят на живот… сколько сочтут нужным… потом ударом палки вызывают рвоту, вода выходит, как и вошла – и можно повторять…»
Мария уверенно ответила: «Я выдержу сколько нужно раз…»
Королева Анна покачала головой: «Одного раза достаточно будет… только влить в тебя нужно сколько поместится… а это выдержать не проще…»
И - на правах монарха - кивнула Орлеанской Деве: «Приступай»
Жанна взяла в руку рог, вмещавший полный чайник, вставила в рот Марии… и влила в неё целый чайник воды. Просто воды – без добавок. После чего продолжила в том же духе.
После каждых двух с половиной литров давала несколько секунд передышки – и вливала следующий чайник, пока не опорожняли все чайники. Чтобы Мария непроизвольно не закрывала рот, сжимая зубы, Жанна большим и указательным пальцами зажимала ей нос.
Мария приняла в себя всю воду (ей показалось, что чуть ли не Ладожское озеро как минимум) … после чего предсказуемо потеряла сознание. Жанна внутренним зрением взглянула на Зло… и с удовлетворением увидела, что оно находится в резервуаре… нет, в целом озере из крутого кипятка.
И поэтому стремительно уменьшается в размерах. И Жанне, и (несомненно) Злу было очевидно, что долго так продолжаться не может… поэтому материализация демона (а это был именно демон) – вопрос самого ближайшего времени.
Орлеанская Дева практически не сомневалась, что контратака Зла последует сразу же после следующего этапа алго-марафона. Ибо уж очень энергетически мощным будет этот этап. Ей оставалось только надеяться, что Анна Болейн сработает в Киллили столь же эффективно, как Иоганн и Роланд фон Таубе в Праге.
Жанна и Марта освободили Марию от верёвок; аккуратно сняли с кобылы; перенесли на лавку; привели в чувство; вызвали рвоту, чтобы освободить её тело от безжалостно влитой в него жидкости… и отправили отдыхать. В кандалах, на соломе, прикованной к стене за шею. Она снова мгновенно уснула.
На этот раз она проспала целый час, а когда проснулась, то узнала, что ей предстоит сыграть ещё одну роль. Томмазо Кампанеллы женского пола.
Ибо ей предстояла пытка (точнее, истязание) бодрствованием.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Томмазо Предтеча
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Орлеанская Дева не просто знала о Томмазо Кампанелле – она его знала лично. Общалась с ним в 1635 году во Франции, десятилетия спустя после его злоключений. Он произвёл на неё крайне неприятное впечатление.
Итальянский философ, теолог и писатель, наиболее известный своим утопическим трактатом Город Солнца, он был официально объявлен адептами коммунистической религии (это именно религия, как и вообще атеизм) одним из предтеч так называемого «научного коммунизма». Который, на самом деле, совсем не коммунизм и уж точно не научный.
Как и подавляющее большинство коммуняк, фра Томмазо (францисканский монах), был та ещё сволочь. Такая сволочь, что был готов сдать чуть ли не Неаполь туркам – и всё потому, что ему не понравилось, что римская инквизиция пыталась... принудить его и его подельников к более праведному образу жизни. Для начала – перестать нести полуязыческую околесицу на всех углах.
Его поймали – и точно сожгли бы на костре, если бы он не сумел ловко симулировать безумие (лица, признанные в установленном порядке безумными, смертной казни не подлежали).
Успешно симулировал, надо отметить. Именно Кампанелла подсказал эту идею другому коммуняке – Симону Тер-Петросяну (более известному как Камо). И, таким образом, стал его предтечей.
Арестованному в Германии подельнику Сталина (и вообще редкостному бандиту и налётчику) Камо грозила смертная казнь за контрабанду оружия (в те годы нравы и законы в фатерлянде были суровые).
Вспомнив Кампанеллу, Камо успешно симулировал безумие (правда, его проверяли раскалённым железом, а не в кресле еретиков) ... а потом вообще сбежал из психушки.
Что ему помогло не сильно – Сталину свидетели его «бурной молодости» были не нужны категорически. Поэтому в 1922 году Камо очень своевременно попал под грузовик (которых в тогдашнем Тифлисе можно было по пальцам пересчитать).
И в том, и в другом случае врачи проверяли истинность безумия по старинке – нечеловеческой болью. Сиречь лютыми истязаниями. Негуманно, зато вроде эффективно. Хотя, судя по тому, что и Кампанелле, и Камо (и многим другим) удалось обмануть «медкомиссию», видимо, не столь уж и эффективно.
Истязание, которому подвергли Кампанеллу (в течение 36 часов, если верить официальной версии), называлась la veglia. По-итальянски – бодрствование. С помощью колыбели Иуды… она же кресло еретиков.
Поразительно, но даже такая жуткая пытка не сумела сломить дух Кампанеллы (или же его болевой порог был высотой с Эверест). Ибо во время пытки он откровенно насмехался над палачами, распевая непристойные куплеты... и перемежая их молитвами и богословскими цитатами.
Пытка была прекращена через 36 часов после того, как у допрашиваемого открылось сильное кровотечение, а тюремный врач заявил, что фра Томмазо осталось жить лишь несколько часов.
Позже палач, которому было велено отнести умирающего в камеру, заявил в Священном Трибунале, что Кампанелла по дороге пришел в себя и сказал ему:
«Я не такой дурак, чтобы рассказать им то, чего они от меня хотели!».
Фра Томмазо и здесь посмеялся над инквизиторами: слова эти были сказаны без свидетелей и потому не могли быть использованы в суде. Кампанелле удалось выжить (сумасшедших Священный Трибунал казнить не мог по закону), а впоследствии даже бежать из тюрьмы во Францию.
Там он пользовался покровительством… герцога Ришелье, а его труды были одобрены Сорбонной. В 1637 году выпустил в свет новое издание «Города Солнца»; в 1638 году составил натальный гороскоп новорождённого Людовика XIV, в котором выражал надежду, что будущий король реализует Город Солнца на практике. Жанну эта надежда не удивила – она быстро поняла, что с головой у фра Томмазо не просто плохо, а очень плохо.
В 1629 году орден доминиканцев присвоил Кампанелле степень магистра теологии (неясно с какого бодуна). Фра Томмазо был чрезвычайно плодовитым писателем – благо в тюрьме ему создали просто идеальные условия для творчества (лишь бы на воле не проповедовал устно феерическую чушь).
Всего он опубликовал более ста работ суммарным объёмом 30 000 страниц… и это за столетия до создания компьютера и редактора текстов!
А вот проходившему по тому же делу другу Кампанеллы, поэту Маурицио ди Ринальди повезло гораздо меньше, хотя твердость духа он явил и вовсе поразительную (он вообще не произнёс ни слова).
Незадолго до окончания пытки следователь велел ее прекратить, что давало ему право возобновить ее на следующий день с самого начала, - старый инквизиторский трюк, (иногда) позволявший обойти закон, запрещающий применение одной и той же пытки дважды.
В итоге Ринальди провел в кресле еретиков семьдесят два (!!) часа почти без перерыва, но так и не сознался. Увы, жизнь ему это не спасло - впоследствии он был казнен (сожжён на костре живьём) как нераскаявшийся грешник.
Киллили, Ирландия
Орлеанская Дева не просто знала о Томмазо Кампанелле – она его знала лично. Общалась с ним в 1635 году во Франции, десятилетия спустя после его злоключений. Он произвёл на неё крайне неприятное впечатление.
Итальянский философ, теолог и писатель, наиболее известный своим утопическим трактатом Город Солнца, он был официально объявлен адептами коммунистической религии (это именно религия, как и вообще атеизм) одним из предтеч так называемого «научного коммунизма». Который, на самом деле, совсем не коммунизм и уж точно не научный.
Как и подавляющее большинство коммуняк, фра Томмазо (францисканский монах), был та ещё сволочь. Такая сволочь, что был готов сдать чуть ли не Неаполь туркам – и всё потому, что ему не понравилось, что римская инквизиция пыталась... принудить его и его подельников к более праведному образу жизни. Для начала – перестать нести полуязыческую околесицу на всех углах.
Его поймали – и точно сожгли бы на костре, если бы он не сумел ловко симулировать безумие (лица, признанные в установленном порядке безумными, смертной казни не подлежали).
Успешно симулировал, надо отметить. Именно Кампанелла подсказал эту идею другому коммуняке – Симону Тер-Петросяну (более известному как Камо). И, таким образом, стал его предтечей.
Арестованному в Германии подельнику Сталина (и вообще редкостному бандиту и налётчику) Камо грозила смертная казнь за контрабанду оружия (в те годы нравы и законы в фатерлянде были суровые).
Вспомнив Кампанеллу, Камо успешно симулировал безумие (правда, его проверяли раскалённым железом, а не в кресле еретиков) ... а потом вообще сбежал из психушки.
Что ему помогло не сильно – Сталину свидетели его «бурной молодости» были не нужны категорически. Поэтому в 1922 году Камо очень своевременно попал под грузовик (которых в тогдашнем Тифлисе можно было по пальцам пересчитать).
И в том, и в другом случае врачи проверяли истинность безумия по старинке – нечеловеческой болью. Сиречь лютыми истязаниями. Негуманно, зато вроде эффективно. Хотя, судя по тому, что и Кампанелле, и Камо (и многим другим) удалось обмануть «медкомиссию», видимо, не столь уж и эффективно.
Истязание, которому подвергли Кампанеллу (в течение 36 часов, если верить официальной версии), называлась la veglia. По-итальянски – бодрствование. С помощью колыбели Иуды… она же кресло еретиков.
Поразительно, но даже такая жуткая пытка не сумела сломить дух Кампанеллы (или же его болевой порог был высотой с Эверест). Ибо во время пытки он откровенно насмехался над палачами, распевая непристойные куплеты... и перемежая их молитвами и богословскими цитатами.
Пытка была прекращена через 36 часов после того, как у допрашиваемого открылось сильное кровотечение, а тюремный врач заявил, что фра Томмазо осталось жить лишь несколько часов.
Позже палач, которому было велено отнести умирающего в камеру, заявил в Священном Трибунале, что Кампанелла по дороге пришел в себя и сказал ему:
«Я не такой дурак, чтобы рассказать им то, чего они от меня хотели!».
Фра Томмазо и здесь посмеялся над инквизиторами: слова эти были сказаны без свидетелей и потому не могли быть использованы в суде. Кампанелле удалось выжить (сумасшедших Священный Трибунал казнить не мог по закону), а впоследствии даже бежать из тюрьмы во Францию.
Там он пользовался покровительством… герцога Ришелье, а его труды были одобрены Сорбонной. В 1637 году выпустил в свет новое издание «Города Солнца»; в 1638 году составил натальный гороскоп новорождённого Людовика XIV, в котором выражал надежду, что будущий король реализует Город Солнца на практике. Жанну эта надежда не удивила – она быстро поняла, что с головой у фра Томмазо не просто плохо, а очень плохо.
В 1629 году орден доминиканцев присвоил Кампанелле степень магистра теологии (неясно с какого бодуна). Фра Томмазо был чрезвычайно плодовитым писателем – благо в тюрьме ему создали просто идеальные условия для творчества (лишь бы на воле не проповедовал устно феерическую чушь).
Всего он опубликовал более ста работ суммарным объёмом 30 000 страниц… и это за столетия до создания компьютера и редактора текстов!
А вот проходившему по тому же делу другу Кампанеллы, поэту Маурицио ди Ринальди повезло гораздо меньше, хотя твердость духа он явил и вовсе поразительную (он вообще не произнёс ни слова).
Незадолго до окончания пытки следователь велел ее прекратить, что давало ему право возобновить ее на следующий день с самого начала, - старый инквизиторский трюк, (иногда) позволявший обойти закон, запрещающий применение одной и той же пытки дважды.
В итоге Ринальди провел в кресле еретиков семьдесят два (!!) часа почти без перерыва, но так и не сознался. Увы, жизнь ему это не спасло - впоследствии он был казнен (сожжён на костре живьём) как нераскаявшийся грешник.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Бодрствование
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Нет предела человеческой изобретательности – и к изобретению орудий пыток это, разумеется, относится в полной мере. Поэтому неудивительно, что на свет Божий в один совсем не прекрасный день появился жутковатый гибрид орудия смертной казни (кола) и пытки-истязания (испанского осла).
Гибрид представлял собой трехгранную деревянную или железную пирамиду в полметра высотой, установленную на деревянной или железной подставке. Грани пирамиды сходились вверху, образуя весьма острый наконечник.
Этот дивайс получил название колыбель Иуды, хотя использовалось и другие названия – кресло иудеев (почему иудеев, непонятно) и кресло еретиков.
Сомнительная честь изобретения этого пыточно-истязательного устройства (пытка это когда выпытывают информацию, а истязание – когда боль причиняют ради принуждения) принадлежит итальянскому… адвокату - Ипполиту де Марсилису. Доктору как гражданского, так и церковного права.
Однако он наиболее известен методами пыток, которые он разработал. Хотя Марсилис рассматривал болевые воздействия как неизбежное зло (и потому стремился к «максимальной гуманности»), он создал некоторые из самых бесчеловечных способов наказаний в истории… если здесь вообще можно говорить о какой-то человечности…
В дальнейшем эта пытка распространилась по всей Италии, а затем и по всей Западной Европе. Особую популярность приобрела, как ни странно, в Германии (ибо в тех краях своих креативных палачей хватало всегда).
Поначалу допрашиваемого (обычно это был «мужской» дивайс) усаживали на верхушку пирамиды, направив ее острие в задний проход и (если это было сочтено необходимым) привязывая к ногам жертвы тяжелый груз. Со временем, однако, пытка была усовершенствована.
Для этого была разработана сложная система веревок, с помощью которых жертву можно было подтягивать вверх или опускать вниз, регулируя силу давления острия и глубину его проникновения в тело несчастного.
С помощью веревок допрашиваемого можно было надежно зафиксировать, а также придавать ему различные положения, позволяющие постепенно усиливать боль, например, раскачивая его из стороны в сторону или вперед-назад (отсюда и название колыбель Иуды).
У этой пытки было много общего с сажанием на кол – однако механизм пытки был рассчитан таким образом, чтобы острие пирамиды не вошло в тело жертвы слишком глубоко, не задело жизненно важные органы и не позволило еретику или ведьме умереть раньше времени - или даже надолго потерять сознание.
Правда, иногда случалось, что жертвы умирали либо во время самой пытки, либо после нее – от гангрены или потери крови, но большинство выживало, оставаясь инвалидами до конца жизни (который, правда, зачастую наступал довольно скоро – на костре или на виселице).
Колыбель Иуды считалась одной из самых жестоких пыток Средневековья и применялась инквизиторами лишь в исключительных случаях. Одним из которых и оказалось дело Томмазо Кампанеллы.
Если «испанский осёл» был «женским дивайсом», ибо в силу анатомических особенностей применялся почти исключительно к женщинам, то «колыбель Иуды» применялась (если верить историкам), почти исключительно к мужчинам.
Причина, вероятно, кроется опять-таки в анатомии: женщине пирамида наносила гораздо более тяжелые травмы, чем мужчине (как и наоборот – в случае с «лошадкой»), разрывая задний проход, промежность и внутренние половые органы (если ее сдуру усаживали на остриё влагалищем), что часто приводило к крайне нежелательной для трибунала быстрой смерти допрашиваемой.
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве). И проинформировала о том, что ей предстоит. Что существенно отличалось от «кресла Кампанеллы».
Отличалось потому, что сложную система подвесов заменило… самое настоящее кресло, высоту которого можно было регулировать с помощью типа домкрата. Жанна усадила Марию в кресло, надёжно привязала за предплечья и лодыжки… и аккуратно опустила на идеально подходящей формы деревянную пирамиду.
Которая немедленно вспыхнула сильнейшим невидимым обычным зрением светом. Жанна видело нечто подобное в Мезоамерике… только там пирамида была 20-метровой высоты и светилась демоническим светом. И потому была разрушена её спецназом до основания (её попросту взорвали порохом).
Результат был… впечатляющий. Белоснежный свет принял форму гигантской шаровой молнии, обволок подземное Зло и начал медленно его сжимать, одновременно испепеляя. Зло отреагировало предсказуемо.
Грандиозным усилием вырвалось из световых тисков, прорвалось в наш мир, сгустилось… и сформировало нечто совершенно неописуемо не столько страшного, сколько отвратительного вида. Очень отдалённо напоминавшее Голема. Ирландского Голема.
Киллили, Ирландия
Нет предела человеческой изобретательности – и к изобретению орудий пыток это, разумеется, относится в полной мере. Поэтому неудивительно, что на свет Божий в один совсем не прекрасный день появился жутковатый гибрид орудия смертной казни (кола) и пытки-истязания (испанского осла).
Гибрид представлял собой трехгранную деревянную или железную пирамиду в полметра высотой, установленную на деревянной или железной подставке. Грани пирамиды сходились вверху, образуя весьма острый наконечник.
Этот дивайс получил название колыбель Иуды, хотя использовалось и другие названия – кресло иудеев (почему иудеев, непонятно) и кресло еретиков.
Сомнительная честь изобретения этого пыточно-истязательного устройства (пытка это когда выпытывают информацию, а истязание – когда боль причиняют ради принуждения) принадлежит итальянскому… адвокату - Ипполиту де Марсилису. Доктору как гражданского, так и церковного права.
Однако он наиболее известен методами пыток, которые он разработал. Хотя Марсилис рассматривал болевые воздействия как неизбежное зло (и потому стремился к «максимальной гуманности»), он создал некоторые из самых бесчеловечных способов наказаний в истории… если здесь вообще можно говорить о какой-то человечности…
В дальнейшем эта пытка распространилась по всей Италии, а затем и по всей Западной Европе. Особую популярность приобрела, как ни странно, в Германии (ибо в тех краях своих креативных палачей хватало всегда).
Поначалу допрашиваемого (обычно это был «мужской» дивайс) усаживали на верхушку пирамиды, направив ее острие в задний проход и (если это было сочтено необходимым) привязывая к ногам жертвы тяжелый груз. Со временем, однако, пытка была усовершенствована.
Для этого была разработана сложная система веревок, с помощью которых жертву можно было подтягивать вверх или опускать вниз, регулируя силу давления острия и глубину его проникновения в тело несчастного.
С помощью веревок допрашиваемого можно было надежно зафиксировать, а также придавать ему различные положения, позволяющие постепенно усиливать боль, например, раскачивая его из стороны в сторону или вперед-назад (отсюда и название колыбель Иуды).
У этой пытки было много общего с сажанием на кол – однако механизм пытки был рассчитан таким образом, чтобы острие пирамиды не вошло в тело жертвы слишком глубоко, не задело жизненно важные органы и не позволило еретику или ведьме умереть раньше времени - или даже надолго потерять сознание.
Правда, иногда случалось, что жертвы умирали либо во время самой пытки, либо после нее – от гангрены или потери крови, но большинство выживало, оставаясь инвалидами до конца жизни (который, правда, зачастую наступал довольно скоро – на костре или на виселице).
Колыбель Иуды считалась одной из самых жестоких пыток Средневековья и применялась инквизиторами лишь в исключительных случаях. Одним из которых и оказалось дело Томмазо Кампанеллы.
Если «испанский осёл» был «женским дивайсом», ибо в силу анатомических особенностей применялся почти исключительно к женщинам, то «колыбель Иуды» применялась (если верить историкам), почти исключительно к мужчинам.
Причина, вероятно, кроется опять-таки в анатомии: женщине пирамида наносила гораздо более тяжелые травмы, чем мужчине (как и наоборот – в случае с «лошадкой»), разрывая задний проход, промежность и внутренние половые органы (если ее сдуру усаживали на остриё влагалищем), что часто приводило к крайне нежелательной для трибунала быстрой смерти допрашиваемой.
Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве). И проинформировала о том, что ей предстоит. Что существенно отличалось от «кресла Кампанеллы».
Отличалось потому, что сложную система подвесов заменило… самое настоящее кресло, высоту которого можно было регулировать с помощью типа домкрата. Жанна усадила Марию в кресло, надёжно привязала за предплечья и лодыжки… и аккуратно опустила на идеально подходящей формы деревянную пирамиду.
Которая немедленно вспыхнула сильнейшим невидимым обычным зрением светом. Жанна видело нечто подобное в Мезоамерике… только там пирамида была 20-метровой высоты и светилась демоническим светом. И потому была разрушена её спецназом до основания (её попросту взорвали порохом).
Результат был… впечатляющий. Белоснежный свет принял форму гигантской шаровой молнии, обволок подземное Зло и начал медленно его сжимать, одновременно испепеляя. Зло отреагировало предсказуемо.
Грандиозным усилием вырвалось из световых тисков, прорвалось в наш мир, сгустилось… и сформировало нечто совершенно неописуемо не столько страшного, сколько отвратительного вида. Очень отдалённо напоминавшее Голема. Ирландского Голема.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Ирландский Голем
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Присутствующие оцепенели – скорее от неожиданности, чем от страха… все, кроме королевы Анны и Баронессы. Вторая улыбнулась и кивнула первой:
«Ваш выход… Ваше Величество…».
Королева Анна кивнула, одним умелым движением вытянула двуручный палаческий меч из ножен, быстрым шагом подошла к несколько ошалевшему от такой наглости Голему, подняла меч над головой и неожиданно могучим ударом опустила его на некое подобие головы чудовища.
Меч разрезал Голема как раскалённый нож проходит сквозь сливочное масло. Чудовище мгновенно рассыпалось в прах; вспыхнуло голубоватое пламя… и через считанные минуты всё было кончено. От чудища не осталось и следа.
Присутствующие (минус Баронесса, которая явно ничего иного и не ожидала) ошарашенно уставились на королеву. Она пожала плечами и продемонстрировала им надпись на мече, выгравированную изящным готическим шрифтом XVI века:
Servi et Protege. Служить и защищать. Девиз полиции… да всего мира, наверное.
Королева Анна неожиданно ласково погладила меч по широкому лезвию и представила его великой княжне, Марте и доктору (Лилит и Жанна были в курсе):
«Это Михаэль…». Мария ожидаемо спросила: «В честь Михаила Архангела?»
Главнокомандующего Божьим Войском в Святой Войне против Сил Зла.
Анна Болейн кивнула - и продолжила: «Меч освятил мой… да, наверное, единственный друг в моей новой жизни. Святой Хуан де ла Крус…»
Великий испанский католический священник, мистик и монах-кармелит… что занятно, еврей по крови (его предки были конверсо, принявшие католичество).
«… после этого мне никакой Голем не страшен… а я ему очень даже…»
«Он знал?» - спросила Мария. Анна Болейн кивнула: «Он сильнейший мистик - его это не удивило…». Великая княжна несколько растерянно осведомилась:
«И это всё? Всё закончилось?». Королева Анна вздохнула - и покачала головой:
«Нет, к сожалению. Остаточное Зло ещё обитает в подземелье… если его не добить, оно со временем полностью восстановится…». Мария вздохнула:
«Значит, у меня будут ещё кол и распятие?». Анна улыбнулась: «Всё будет хорошо, Машенька…». И рассказала её истории Шеннон Кин и Мейв Райан.
Киллили, Ирландия
Присутствующие оцепенели – скорее от неожиданности, чем от страха… все, кроме королевы Анны и Баронессы. Вторая улыбнулась и кивнула первой:
«Ваш выход… Ваше Величество…».
Королева Анна кивнула, одним умелым движением вытянула двуручный палаческий меч из ножен, быстрым шагом подошла к несколько ошалевшему от такой наглости Голему, подняла меч над головой и неожиданно могучим ударом опустила его на некое подобие головы чудовища.
Меч разрезал Голема как раскалённый нож проходит сквозь сливочное масло. Чудовище мгновенно рассыпалось в прах; вспыхнуло голубоватое пламя… и через считанные минуты всё было кончено. От чудища не осталось и следа.
Присутствующие (минус Баронесса, которая явно ничего иного и не ожидала) ошарашенно уставились на королеву. Она пожала плечами и продемонстрировала им надпись на мече, выгравированную изящным готическим шрифтом XVI века:
Servi et Protege. Служить и защищать. Девиз полиции… да всего мира, наверное.
Королева Анна неожиданно ласково погладила меч по широкому лезвию и представила его великой княжне, Марте и доктору (Лилит и Жанна были в курсе):
«Это Михаэль…». Мария ожидаемо спросила: «В честь Михаила Архангела?»
Главнокомандующего Божьим Войском в Святой Войне против Сил Зла.
Анна Болейн кивнула - и продолжила: «Меч освятил мой… да, наверное, единственный друг в моей новой жизни. Святой Хуан де ла Крус…»
Великий испанский католический священник, мистик и монах-кармелит… что занятно, еврей по крови (его предки были конверсо, принявшие католичество).
«… после этого мне никакой Голем не страшен… а я ему очень даже…»
«Он знал?» - спросила Мария. Анна Болейн кивнула: «Он сильнейший мистик - его это не удивило…». Великая княжна несколько растерянно осведомилась:
«И это всё? Всё закончилось?». Королева Анна вздохнула - и покачала головой:
«Нет, к сожалению. Остаточное Зло ещё обитает в подземелье… если его не добить, оно со временем полностью восстановится…». Мария вздохнула:
«Значит, у меня будут ещё кол и распятие?». Анна улыбнулась: «Всё будет хорошо, Машенька…». И рассказала её истории Шеннон Кин и Мейв Райан.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Дева Эвменида
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
«Так и было» - раздался неожиданно насмешливый голос из дальнего угла донжона, к которому все стояли спиной – ибо Ирландский Голем явился в прямо противоположном. И добавил: «Славная девочка – мы быстро подружились…»
Это было произнесено на чистом, правильном русском языке, на котором говорили и все остальные – в знак уважения к великой княжне. Ничего удивительного в этом не было – у застрявших во времени было достаточно времени, чтобы выучить не один десяток языков на уровне аборигенов.
Мария удивлённо обернулась - и увидела миниатюрную женщину лет двадцати пяти на вид; рыжеволосую, сероглазую, с овальным лицом… гораздо красивее, чем на её прижизненном портрете работы художника Жана-Жака Гойера.
Деву Эвмениду, по меткому определению великого Пушкина. Ибо, несмотря на внешнюю субтильность, она действительно была самой настоящей Эвменидой - гневной, яростной, богиней-мстительницей. Смертоносной фурией.
И уже без какого-либо удивления улыбнулась: «Здравствуйте, Шарлотта…»
После чего – теперь уже изумлённо – покачала головой: ««Но это же невозможно… Ну ладно Анна Болейн – в Тауэре была в некотором роде камерная церемония… но Вас же гильотинировали на глазах многих тысяч парижан… и не только парижан…»
Она вопросительно посмотрела на мадемуазель Корде – ибо, по понятным причинам, не помнила официальную дату смерти дворянки (Мария была профессором истории древнего мира, а не Великой Французской революции).
«17 июля 1793 года» - спокойно ответила Шарлотта. И улыбнулась: «Это если верить официальной истории, которая, по блестящему определению великого Наполеона Бонапарта, есть нагромождение лжи, которую власть предержащие решили считать правдой…»
Будучи профессором истории, в этом Мария Нолан была согласна с великим императором чуть более, чем полностью.
А мадемуазель Корде неожиданно рассмеялась: «Я с ним переспала пару раз – из чистого любопытства. Он, понятное дело, был не сном ни духом о том, кто я была на самом деле – тогда я жила под именем Анны Готье…»
«И как тебе Наполеон Великий?» - заинтересованно осведомилась Анна, которая Болейн. Видимо, они с Шарлоттой были не настолько близки, чтобы та делилась с ней своими постельными победами – пусть и двухсотлетней давности.
Корде Великая пожала плечами: «Скорее итальянец, чем француз – мне есть, с кем сравнивать – а вообще очень даже неплох. Весёлый, энергичный, страстный… неожиданно заботливый…»
«Но как???» - изумилась Мария. «Как Вам удалось спастись???»
Королева Анна заговорщически улыбнулась – и махнула рукой в сторону двери: «Пойдём в кинозал – своими глазами увидишь…»
По дороге Мария вспомнила прочитанную ей в какой-то книге биографию Шарлотты Корде… точнее, её официальную биографию. Ещё точнее, то, что ей было известно – как оказалось, известно было на удивление очень даже много (спасибо фотографической памяти после Преображения).
Мари-Анна-Шарлотта Корде д’Армон родилась в Нормандии, 27 июля 1768 года, под знаком Льва… точнее, Львицы (кто бы сомневался). Отцом малышки был человек из весьма знатного семейства, но как третий сын в семье он не мог рассчитывать на наследство. Поэтому занятия сельским хозяйством на семейной ферме стали основным источником доходов семейства Корде.
Маленькая Шарлотта росла на родительской ферме. Она с удовольствием проводила время на природе, научилась многим хозяйственным премудростям и, вероятно, стала бы образцовой «сельской» девушкой… хотя Мария в этом очень сильно сомневалась. Ибо с её вулканическим характером и яркими талантами она была несовместима с сельской жизнью от слова совсем.
Кроме того, она получила на удивление неплохое практически домашнее начальное образование - некоторое время она жила и училась у брата отца — кюре прихода Вик Шарля Амедея.
На удивление прогрессивный дядя дал ей начальное образование и познакомил с пьесами их знаменитого предка — «отца французской трагедии» Пьера Корнеля. Это знакомство стало первым шагом на её пути к квартире Жана-Поля Марата – и в бессмертие (в самом прямом – физическом - смысле).
Ибо Пьер Корнель был законченным, неисправимым идеалистом – в своих пьесах он изображал людей такими, какими они должны были быть. Идеальное человечество, героев с непреклонной волей в исполнении самого сурового долга, сильных людей, душевные конфликты которых приводят к роковым последствиям – в первую очередь для них же.
Нет ни малейшего сомнения, что именно эти пьесы и сформировали личность и характер будущей террористки - особенно пьеса Полиевкт, в которой представлена трагическая фигура мученика, внезапно осенённого благодатью веры и находящего в ней силу стать выше земных привязанностей… в том числе, и к самой жизни.
Ну, а дальше, как говорится, понеслось. Когда Шарлотте едва исполнилось четырнадцать лет, во время очередных родов (увы, обычное дело в те времена) умерла её мать.
Которую она не просто безумно любила, а боготворила. Именно это событие, вне всякого сомнения, и стало тем стрессором, который запустил синдром мученицы в разуме, душе и сердце юной девушки.
Дальше – больше. Отец попытался устроить Шарлотту и её младшую сестру Элеонору в пансион для девушек Сен-Сир, но ему было отказано, так как Корде не входили в число дворянских семей, отличившихся на королевской службе.
Девушек приняли на казённое содержание в интернат при бенедиктинском аббатстве Святой Троицы в Кане, где аббатисой была их дальняя родственница — мадам Пантекулан (во Франции всегда без блата было никак).
Аббатиса тоже оказалась на удивление прогрессивной – она разрешила воспитанницам читать труды известных философов и просветителей того времени. Именно благодаря мадам Пантекулан, юная Шарлотта познакомилась с работами Вольтера, Руссо и других ведущих мыслителей Франции… на свою голову и на голову Марата (и далеко не только Марата).
Как отмечали наставницы Шарлотты, девушка с каждым годом всё больше проникалась идеями о свободе и равенстве людей. Монастырь был суровым местом, поэтому неудивительно, что это ещё сильнее закалило её характер.
Несмотря на ещё юный возраст, Мари-Анна-Шарлотта была по-спартански беспощадна к самой себе; никогда ни на что не жаловалась – даже на самую сильную боль (наставницам приходилось по косвенным признакам угадывать, что девушка больна и нуждается в медицинской помощи).
После победы Великой французской революции в соответствии с антиклерикальными декретами новой власти 1790 года, аббатство было закрыто. Поэтому в начале 1791 года 22-летняя Шарлотта вынужденно вернулась к отцу.
Однако ненадолго – уже в июне она переехала в Кан к своей троюродной тётке мадам де Бетвиль. Хотя по неписаным правилам того времени ей уже давно было пора выйти замуж и обзавестись не одним ребёнком, её эта перспектива не интересовала совершенно.
По воспоминаниям её подруги по Кану, ни один мужчина никогда не произвёл на неё ни малейшего впечатления; мысли её витали совсем в иных сферах; она менее всего думала о браке. Из чего (учитывая её прошлое) ввод был однозначным – суицидальный синдром уже прочно взял под контроль её разум, душу и сердце.
Что она впоследствии подтвердила сама – в своих письмах к подруге она постоянно говорила о бесполезности и бессмысленности жизни. До судьбоносного не только для неё, но и для всей Франции удара кинжалом в доме номер тридцать по улице Кордельеров оставалось менее двух лет.
С монастырских времён Шарлотта много читала – причём исключительно non-fiction, газеты и брошюры (беллетристика её никогда не интересовала). Хотя она была воспитана в «роялистской вере», Шарлотта довольно быстро разочаровалась не только в короле Людовике XVI, но и в самом институте монархии, став республиканкой задолго до революции.
На одном из званых обедов в доме тётки Шарлотта демонстративно отказалась выпить за короля, заявив, что не сомневается в его добродетели, но «он слаб, а слабый король не может быть добродетельным, ибо у него не хватит сил предотвратить несчастья своего народа». Как в воду глядела…
Казнь короля Людовика французскими ррреволюционерами 21 января 1793 года, видимо, стала последним стрессором, после которого Шарлотта приняла твёрдое и необратимое решение пожертвовать собой, совершить политическое убийство, умереть на гильотине и стать символом Сопротивления террору якобинцев.
Однако в обстановке тотальной паранойи и уже надвигавшегося террора одной ей было не справиться – ей нужна была поддержка, пусть и вслепую. Случай представился в июне, когда в Кан прибыли мятежные депутаты-жирондисты.
Шарлотта встретилась с одним из депутатов-жирондистов Шарлем Барбару, якобы ходатайствуя за лишившуюся пенсии подругу по монастырю — канониссу Александрин де Форбен, эмигрировавшую в Швейцарию.
Это был предлог для её поездки в Париж, паспорт для которой она получила ещё в апреле. Шарлотта просила рекомендацию и предложила передать письма жирондистов друзьям в столицу.
Вечером 8 июля она получила от Барбару рекомендательное письмо депутату Конвента Дюперре и несколько брошюр, которые Дюперре должен был передать сторонникам жирондистов.
Взяв письмо от Барбару, Шарлотта рисковала быть арестованной по дороге в Париж: ровно в тот день Конвент принял декрет, объявлявший жирондистов в изгнании изменниками отечества... однако в Кане об этом станет известно лишь три дня спустя. Перед отъездом она сожгла все свои бумаги и написала прощальное письмо отцу, в котором, чтобы отвести от него все подозрения, сообщала, что якобы уезжает в Англию (тогда уже Великобританию).
Шарлотта приехала в Париж 11 июля и остановилась в гостинице Провиданс на улице Вьез-Огюстен. На тот момент она ещё не выбрала объект для ликвидации – она колебалась между Маратом и Робеспьером.
В конце концов она выбрала первого, посчитав его наиболее опасным… или просто наиболее яркой, знаковой целью. Явно под влиянием жирондистов, которые публично называли Марата чудовищем, утратившим человеческий облик (их мнение разделяли миллионы французов).
В этом они были правы, конечно – однако выбор Шарлотты был чудовищной ошибкой. Ибо наиболее опасным был как раз Робеспьер, устранение которого вполне могло если не совсем остановить, то сильно замедлить маховик сатанинского якобинского террора, а Марат по состоянию здоровья вообще не мог никак участвовать в политической и общественной жизни.
Ибо к тому времени он уже тяжело (и неизлечимо) болел - начал прогрессировать себорейный дерматит (осложнённый вторичными бактериальными инфекциями, вызвавшими, в частности атопическую экзему, которым он заразился, когда лечил и выхаживал английских бродяг (по изначальной профессии он был врачом).
Чтобы хоть как-то облегчить свои (вполне заслуженные) страдания, он постоянно сидел в лекарственной ванне, работал там и даже принимал посетителей. Что, надо отметить, сильно облегчило задачу Шарлотты – подобраться к Робеспьеру было не в пример сложнее.
Перед убийством «друга народа» - на самом деле, его злейшего врага – девушка написала эмоциональное Обращение к французам, друзьям законов и мира:
«Французы! Вы знаете своих врагов, вставайте! Вперёд! О, Франция! Твой покой зависит от исполнения законов; убивая Марата, я не нарушаю законов; осуждённый Вселенной, он стоит вне закона…»
Что было чистейшей правдой – по обоим пунктам.
«О, моя родина! Твои несчастья разрывают мне сердце; я могу отдать тебе только свою жизнь! И я благодарна небу, что я могу свободно распорядиться ею; никто ничего не потеряет с моей смертью; но я не стану сама убивать себя после того, как убью Марата.
Я хочу, чтобы мой последний вздох принёс пользу моим согражданам, чтобы моя голова, сложенная в Париже, послужила бы знаменем объединения всех друзей закона!»
Манифест одержимой синдромом мученицы суицидальной мазохистки – по компетентному мнению доктора Вернера Шварцкопфа. Который его, разумеется, читал – однако о том, что Шарлотта выжила и «застряла во времени», он был ни сном, ни духом…
В своём манифесте Шарлотта подчеркнула, что действует без сообщников и в её планы никто не посвящён. В день убийства текст манифеста и свидетельство о своём крещении Шарлотта прикрепила булавками под корсажем, после чего отправилась на площадь Пале-Рояль, которая в то время по революционной моде называлась садом Пале-Эгалите.
Где в обычной лавке купила банальный (впрочем, вполне себе эффективный) кухонный нож. После чего отправилась… правильно, в гости к «другу народа», куда доехала в наёмном экипаже-фиакре.
Прибыв на Кордельеров, 30 она попыталась пройти к Марату, сообщив, что прибыла из Кана, чтобы рассказать о готовящемся там заговоре. Однако гражданская жена Марата Симона Эврар, заподозрив неладное, не пустила её к мужу. Вернувшись в гостиницу, Шарлотта написала письмо Марату с просьбой назначить встречу после полудня, но от волнения забыла указать обратный адрес.
Предсказуемо е дождавшись ответа, она написала третью записку и вечером снова поехала на улицу Кордельеров (занятное созвучие, надо отметить). На этот раз она достигла своей цели. Марат принял её, сидя в ванне, где он находил облегчение от кожной болезни.
Шарлотта сообщила ему о депутатах-жирондистах, бежавших в Нормандию; он не нашёл ничего лучшего, чем заявить, что отправит их всех на гильотину (хотя не имел такой власти) ... и получил два удара кухонным ножом в грудь.
Видимо, у Шарлотты был опыт по части заколоть скотину (коей Марат, вне всякого сомнения, и являлся), поэтому оба удара оказались смертельными. Вурдалак-якобинец скончался на месте, успев лишь позвать на помощь жену.
Корде была схвачена на месте. Она была уверена, что её убьют на месте, однако, «люди мужественные и поистине достойные всяческих похвал оберегли меня от вполне понятной ярости тех несчастных, которых я лишила их кумира», как она впоследствии написала из тюремной камеры.
Очень скоро она узнает, что эти люди были оперативниками Общества Чёрного Солнца – и что вся её «Операция Друг Народа» проходила под плотным контролем этой могущественной организации.
Первый раз Шарлотту допросили на квартире Марата, второй — в тюрьме Аббатства. Её поместили в камеру, в которой круглосуточно находились два жандарма – видимо, чтобы не позволить ей совершить самоубийство, хотя она прямо заявила, что не собирается этого делать.
Когда она узнала, что Дюперре и священник Фоше арестованы как её сообщники, она написала письмо с опровержением этих обвинений, которые были чушью собачьей. 16 июля её перевели в парижскую тюрьму Консьержери.
Этим же днём её допросили в Уголовном Революционном трибунале. На суде, состоявшемся утром следующего дня (ибо расследовать было, собственно, нечего), её защищал Клод Шово-Лагард, один из крупнейших юристов Франции, будущий защитник Марии Антуанетты, жирондистов и прочих жертв якобинского террора.
Шарлотта держалась со спокойствием, поразившим всех присутствующих. Она ещё раз она подтвердила, что у неё не было сообщников. После того, как её снова допросили и были заслушаны свидетельские показания, общественный обвинитель Антуан Фукье-Тенвиль (который через два года сам отправится на гильотину) потребовал для убийцы смертной казни.
Присяжные единогласно признали её виновной и вынесли ей смертный приговор – в полном соответствии с законами… да, собственно, любой страны и любого времени. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежавшим, поэтому казнь на гильотине была назначена на вечер того же дня.
Ожидая казни, Шарлотта позировала художнику Гойеру, начавшему её портрет ещё во время судебного заседания, и разговаривала с ним на разные темы. Прощаясь, она подарила ему прядь своих волос. От исповеди она отказалась.
По постановлению суда её казнили в красной рубашке, одежде, в которой, согласно законам того времени, казнили наемных убийц и отравителей – хотя она не была ни той, ни другой. Надевая рубашку, она произнесла: «Одежда смерти, в которой идут в бессмертие»
О, если бы она только знала тогда, в какое именно бессмертие…
Подробно о последних часах жизни Шарлотты в своих воспоминаниях рассказал палач Сансон. По его словам, он не встречал подобного мужества со времён казни де Ла Барра в 1766 году, который по постановлению суда перед казнью был подвергнут жутким пыткам, но никого не выдал и не оговорил. Поскольку он был дворянином, его обезглавили мечом, а тело публично сожгли.
Что занятно, его приговорили к смертной казни за богохульство и святотатство, став последним, которого в стране казнили за это «преступление» - в том же году од давлением общественного мнения, в том же году смертная казнь за богохульство во Франции была официально отменена.
Весь путь от Консьержери до места казни Шарлотта стояла в телеге, отказавшись сесть. Когда Сансон, поднявшись, заслонил от неё гильотину, она попросила его отойти, ибо совершенно не боялась этого сооружения. Её казнили в половине восьмого вечера 17 июля на площади Революции. Во всяком случае, по официальной версии.
Некоторые свидетели казни утверждали, что некто подхватил отсечённую голову Шарлотты и нанёс ей удар по лицу. Палач Сансон счёл необходимым опубликовать в газете сообщение, что это сделал не он, и даже не его помощник, а некий плотник, охваченный революционным энтузиазмом.
Плотник признал свою вину и раскаялся... что ему не помогло. Ибо он не пережил встречу с той, чью голову он на самом деле ударил по лицу (обычно безразличная к таким выходкам Баронесса на этот раз почему-то реально осатанела).
Зная о большом опыте и изобретательности Баронессы и её свиты в области болевых воздействий, Марии даже думать не хотелось о том, какой смертью умер этот… персонаж.
Чтобы убедиться, что она была девственна (неясно, правда, с какой целью), её тело подвергли медицинской экспертизе. Шарлотту Корде похоронили на кладбище Мадлен в общей могиле во рву № 5.
Впоследствии, во время Реставрации Бурбонов, кладбище было очень кстати ликвидировано, так что теперь нет никакой возможности выяснить, кто на самом деле там захоронен.
Но это по официальной версии – а мы, спасибо Наполеону Великому, очень хорошо знаем, что есть официальная история. После откровения Анны Болейн, Мария уже неплохо представлял себе, что произошло на самом деле – осталось лишь прояснить некоторые существенные детали.
Анна с ловкостью заправского киномеханика (у неё дома была огромное хранилище самых разнообразных фильмов, ибо она была отъявленной киноманкой) заправила плёнку в кинопроектор неясного происхождения, включила аппарат, выключила свет…
На экране появилась гильотина, к которой подошли Баронесса и доктор Кронбергер, кто ж ещё. Лилит легла на доску, просунула голову в ошейник, не особо добрый доктор привёл в действие механизм гильотины...
И предсказуемо не произошло ни-че-го. Лезвие просто остановилось на шее Баронессы. Причём совершенно беззвучно остановилось, будучи не в состоянии перерубить шею метагома (последней нипочём и снаряд гаубицы).
Кристиан поднял лезвие, снова привёл механизм в действие... но на этот раз голова Лилит отлетела, как и у самого обычного человека. Крови, правда, не было совсем (у человека она хлещет фонтаном из перерубленных артерий).
А затем началась реальная жуть. Ибо обезглавленная Лилит... поднялась с доски, подобрала свою голову... и водрузила её на надлежащее место на своём теле. Через мгновение Баронесса смотрела с экрана... как будто ничего и не было. Полная спонтанная регенерация.
Мария кивнула Шарлотте: «Понятно. Вас – правда, не очень понятно, как подменила эта женщина, загримированная под Вас и одетая в ту же одежду; которая до того каким-то образом настолько хорошо Вас изучила, что никто не заметил подмены… хотя на Вас смотрели многие тысячи глаз»
Затем повернулась к Анне Болейн и не столько осведомилась, сколько констатировала: «С тобой произошло то же самое, только палач работал мечом»
Королева Анна кивнула. А Шарлотта спокойно объяснила:
«Баронесса может и сама становиться невидимой, и кого угодно делать невидимой и неслышимой на некоторое время… так меня и подменила…»
«Подменила» - подтвердила с улыбкой Баронесса.
Мария вздохнула – и продолжила: «… потом она вернула голову на место, а себя заменила… женских трупов подходящей внешности тогда хватало…»
«Хватало» - усмехнулась Шарлотта. «Якобинцы за год истребили больше врагов революции, чем все охотники за ведьмами во всех странах за три столетия…»
Великая княжна предсказуемо у мадемуазель Корде:
«Я вот только одного не понимаю – ну ладно Анна, они с Баронессой примерно одного роста и комплекции… но она же Вас на голову выше… почти - и раза в полтора крупнее…»
Что было видно невооружённым взглядом.
«… этого-то как никто не заметил?»
Шарлотта пожала плечами: «Баронесса обладает ещё и способностью к массовому гипнозу. Да, всё это её вымотало просто дико… но она добилась своей цели…»
«Которая состояла… в чём?» - осторожно осведомилась Мария.
Баронесса спокойно ответила: «Великая французская революция была очень сложным и неоднозначным явлением…»
И это было ещё очень мягко сказано.
«… однако был очень серьёзный риск, что её возьмут под контроль самые настоящие Слуги Дьявола…»
Лилит покачала головой: «Не домыслы… к сожалению. Поэтому Хранителям Человеческой Цивилизации, которых представляет и на которых работает наше Общество Чёрного Солнца…»
Глубоко вздохнула – и продолжила:
«Угроза была настолько серьёзной и настолько экзистенциальной, что нам пришлось бросить в бой все свои наличные ресурсы. И Шарлотту, и Орлеанскую Деву с ротой её отморозков… и много кого ещё»
И с усмешкой добавила: «Историки ни сном не духом, кто на самом деле и внёс решающий вклад в прекращение якобинского террора, и привёл к власти Наполеона Бонапарта, который и покончил с безумием Великой французской бойни…»
«А как Вы стали палачом… Вы же стали палачом?» - осторожно спросила Мария.
Вполне логичное предположение… после откровений королевы Англии.
«Да так же, как и Анна» - усмехнулась Шарлотта. «Я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть со стороны, как меня гильотинируют, благо я была под надёжной охраной… да и личико мне быстро нарисовали совсем другое…»
Глубоко вздохнула – и продолжила:
«Тогда это меня просто впечатлило; потом я видела ещё много казней, благо работала в основном в Париже, в котором в те дни головы рубили в промышленных масштабах…»
Иногда более сотни голов в день.
«… ну, а где-то в начале уже XIX столетия решила уже попробовать сама…»
«Клин клином?» - усмехнулась Мария. Шарлотта пожала плечами: «Возможно»
И продолжила: «Правда, в Германии – во Франции мне было некомфортно»
По понятным причинам. Мадемуазель д’Армон продолжила: «Попросила графа помочь, он пошёл мне навстречу, я втянулась… ну и проработала почти до прихода к власти наших общих знакомых… в чёрных мундирах…»
И неожиданно громко хлопнула в ладоши: «Ладно, это всё дела минувших дней… давно минувших, на самом деле. А нам нужно думать о настоящем и будущем…»
Глубоко вздохнула и уверенно объявила:
«Я внимательно за вами наблюдала из соседней комнате… дилетанты вы полные, конечно, но воздействия были такими, что это вам сходило с рук - и Её Высочеству тоже…». Сделала многозначительную паузу – и продолжила:
«Всё, финита ля комедия… а чтобы вы своим неумением не привезли Марии Николаевне самую настоящую трагедию…»
Мария хотела возразить, но Шарлотта её грозно остановила: «Если сама не справишься с синдромом мученицы, в дурку закрою… надолго»
И резюмировала:
«Последние аккорды мои – все мои распоряжения выполнять беспрекословно. Ибо я и то, и другое сделала больше раз, чем вы котлет съели… вместе взятые…». Присутствующие синхронно кивнули.
Киллили, Ирландия
«Так и было» - раздался неожиданно насмешливый голос из дальнего угла донжона, к которому все стояли спиной – ибо Ирландский Голем явился в прямо противоположном. И добавил: «Славная девочка – мы быстро подружились…»
Это было произнесено на чистом, правильном русском языке, на котором говорили и все остальные – в знак уважения к великой княжне. Ничего удивительного в этом не было – у застрявших во времени было достаточно времени, чтобы выучить не один десяток языков на уровне аборигенов.
Мария удивлённо обернулась - и увидела миниатюрную женщину лет двадцати пяти на вид; рыжеволосую, сероглазую, с овальным лицом… гораздо красивее, чем на её прижизненном портрете работы художника Жана-Жака Гойера.
Деву Эвмениду, по меткому определению великого Пушкина. Ибо, несмотря на внешнюю субтильность, она действительно была самой настоящей Эвменидой - гневной, яростной, богиней-мстительницей. Смертоносной фурией.
И уже без какого-либо удивления улыбнулась: «Здравствуйте, Шарлотта…»
После чего – теперь уже изумлённо – покачала головой: ««Но это же невозможно… Ну ладно Анна Болейн – в Тауэре была в некотором роде камерная церемония… но Вас же гильотинировали на глазах многих тысяч парижан… и не только парижан…»
Она вопросительно посмотрела на мадемуазель Корде – ибо, по понятным причинам, не помнила официальную дату смерти дворянки (Мария была профессором истории древнего мира, а не Великой Французской революции).
«17 июля 1793 года» - спокойно ответила Шарлотта. И улыбнулась: «Это если верить официальной истории, которая, по блестящему определению великого Наполеона Бонапарта, есть нагромождение лжи, которую власть предержащие решили считать правдой…»
Будучи профессором истории, в этом Мария Нолан была согласна с великим императором чуть более, чем полностью.
А мадемуазель Корде неожиданно рассмеялась: «Я с ним переспала пару раз – из чистого любопытства. Он, понятное дело, был не сном ни духом о том, кто я была на самом деле – тогда я жила под именем Анны Готье…»
«И как тебе Наполеон Великий?» - заинтересованно осведомилась Анна, которая Болейн. Видимо, они с Шарлоттой были не настолько близки, чтобы та делилась с ней своими постельными победами – пусть и двухсотлетней давности.
Корде Великая пожала плечами: «Скорее итальянец, чем француз – мне есть, с кем сравнивать – а вообще очень даже неплох. Весёлый, энергичный, страстный… неожиданно заботливый…»
«Но как???» - изумилась Мария. «Как Вам удалось спастись???»
Королева Анна заговорщически улыбнулась – и махнула рукой в сторону двери: «Пойдём в кинозал – своими глазами увидишь…»
По дороге Мария вспомнила прочитанную ей в какой-то книге биографию Шарлотты Корде… точнее, её официальную биографию. Ещё точнее, то, что ей было известно – как оказалось, известно было на удивление очень даже много (спасибо фотографической памяти после Преображения).
Мари-Анна-Шарлотта Корде д’Армон родилась в Нормандии, 27 июля 1768 года, под знаком Льва… точнее, Львицы (кто бы сомневался). Отцом малышки был человек из весьма знатного семейства, но как третий сын в семье он не мог рассчитывать на наследство. Поэтому занятия сельским хозяйством на семейной ферме стали основным источником доходов семейства Корде.
Маленькая Шарлотта росла на родительской ферме. Она с удовольствием проводила время на природе, научилась многим хозяйственным премудростям и, вероятно, стала бы образцовой «сельской» девушкой… хотя Мария в этом очень сильно сомневалась. Ибо с её вулканическим характером и яркими талантами она была несовместима с сельской жизнью от слова совсем.
Кроме того, она получила на удивление неплохое практически домашнее начальное образование - некоторое время она жила и училась у брата отца — кюре прихода Вик Шарля Амедея.
На удивление прогрессивный дядя дал ей начальное образование и познакомил с пьесами их знаменитого предка — «отца французской трагедии» Пьера Корнеля. Это знакомство стало первым шагом на её пути к квартире Жана-Поля Марата – и в бессмертие (в самом прямом – физическом - смысле).
Ибо Пьер Корнель был законченным, неисправимым идеалистом – в своих пьесах он изображал людей такими, какими они должны были быть. Идеальное человечество, героев с непреклонной волей в исполнении самого сурового долга, сильных людей, душевные конфликты которых приводят к роковым последствиям – в первую очередь для них же.
Нет ни малейшего сомнения, что именно эти пьесы и сформировали личность и характер будущей террористки - особенно пьеса Полиевкт, в которой представлена трагическая фигура мученика, внезапно осенённого благодатью веры и находящего в ней силу стать выше земных привязанностей… в том числе, и к самой жизни.
Ну, а дальше, как говорится, понеслось. Когда Шарлотте едва исполнилось четырнадцать лет, во время очередных родов (увы, обычное дело в те времена) умерла её мать.
Которую она не просто безумно любила, а боготворила. Именно это событие, вне всякого сомнения, и стало тем стрессором, который запустил синдром мученицы в разуме, душе и сердце юной девушки.
Дальше – больше. Отец попытался устроить Шарлотту и её младшую сестру Элеонору в пансион для девушек Сен-Сир, но ему было отказано, так как Корде не входили в число дворянских семей, отличившихся на королевской службе.
Девушек приняли на казённое содержание в интернат при бенедиктинском аббатстве Святой Троицы в Кане, где аббатисой была их дальняя родственница — мадам Пантекулан (во Франции всегда без блата было никак).
Аббатиса тоже оказалась на удивление прогрессивной – она разрешила воспитанницам читать труды известных философов и просветителей того времени. Именно благодаря мадам Пантекулан, юная Шарлотта познакомилась с работами Вольтера, Руссо и других ведущих мыслителей Франции… на свою голову и на голову Марата (и далеко не только Марата).
Как отмечали наставницы Шарлотты, девушка с каждым годом всё больше проникалась идеями о свободе и равенстве людей. Монастырь был суровым местом, поэтому неудивительно, что это ещё сильнее закалило её характер.
Несмотря на ещё юный возраст, Мари-Анна-Шарлотта была по-спартански беспощадна к самой себе; никогда ни на что не жаловалась – даже на самую сильную боль (наставницам приходилось по косвенным признакам угадывать, что девушка больна и нуждается в медицинской помощи).
После победы Великой французской революции в соответствии с антиклерикальными декретами новой власти 1790 года, аббатство было закрыто. Поэтому в начале 1791 года 22-летняя Шарлотта вынужденно вернулась к отцу.
Однако ненадолго – уже в июне она переехала в Кан к своей троюродной тётке мадам де Бетвиль. Хотя по неписаным правилам того времени ей уже давно было пора выйти замуж и обзавестись не одним ребёнком, её эта перспектива не интересовала совершенно.
По воспоминаниям её подруги по Кану, ни один мужчина никогда не произвёл на неё ни малейшего впечатления; мысли её витали совсем в иных сферах; она менее всего думала о браке. Из чего (учитывая её прошлое) ввод был однозначным – суицидальный синдром уже прочно взял под контроль её разум, душу и сердце.
Что она впоследствии подтвердила сама – в своих письмах к подруге она постоянно говорила о бесполезности и бессмысленности жизни. До судьбоносного не только для неё, но и для всей Франции удара кинжалом в доме номер тридцать по улице Кордельеров оставалось менее двух лет.
С монастырских времён Шарлотта много читала – причём исключительно non-fiction, газеты и брошюры (беллетристика её никогда не интересовала). Хотя она была воспитана в «роялистской вере», Шарлотта довольно быстро разочаровалась не только в короле Людовике XVI, но и в самом институте монархии, став республиканкой задолго до революции.
На одном из званых обедов в доме тётки Шарлотта демонстративно отказалась выпить за короля, заявив, что не сомневается в его добродетели, но «он слаб, а слабый король не может быть добродетельным, ибо у него не хватит сил предотвратить несчастья своего народа». Как в воду глядела…
Казнь короля Людовика французскими ррреволюционерами 21 января 1793 года, видимо, стала последним стрессором, после которого Шарлотта приняла твёрдое и необратимое решение пожертвовать собой, совершить политическое убийство, умереть на гильотине и стать символом Сопротивления террору якобинцев.
Однако в обстановке тотальной паранойи и уже надвигавшегося террора одной ей было не справиться – ей нужна была поддержка, пусть и вслепую. Случай представился в июне, когда в Кан прибыли мятежные депутаты-жирондисты.
Шарлотта встретилась с одним из депутатов-жирондистов Шарлем Барбару, якобы ходатайствуя за лишившуюся пенсии подругу по монастырю — канониссу Александрин де Форбен, эмигрировавшую в Швейцарию.
Это был предлог для её поездки в Париж, паспорт для которой она получила ещё в апреле. Шарлотта просила рекомендацию и предложила передать письма жирондистов друзьям в столицу.
Вечером 8 июля она получила от Барбару рекомендательное письмо депутату Конвента Дюперре и несколько брошюр, которые Дюперре должен был передать сторонникам жирондистов.
Взяв письмо от Барбару, Шарлотта рисковала быть арестованной по дороге в Париж: ровно в тот день Конвент принял декрет, объявлявший жирондистов в изгнании изменниками отечества... однако в Кане об этом станет известно лишь три дня спустя. Перед отъездом она сожгла все свои бумаги и написала прощальное письмо отцу, в котором, чтобы отвести от него все подозрения, сообщала, что якобы уезжает в Англию (тогда уже Великобританию).
Шарлотта приехала в Париж 11 июля и остановилась в гостинице Провиданс на улице Вьез-Огюстен. На тот момент она ещё не выбрала объект для ликвидации – она колебалась между Маратом и Робеспьером.
В конце концов она выбрала первого, посчитав его наиболее опасным… или просто наиболее яркой, знаковой целью. Явно под влиянием жирондистов, которые публично называли Марата чудовищем, утратившим человеческий облик (их мнение разделяли миллионы французов).
В этом они были правы, конечно – однако выбор Шарлотты был чудовищной ошибкой. Ибо наиболее опасным был как раз Робеспьер, устранение которого вполне могло если не совсем остановить, то сильно замедлить маховик сатанинского якобинского террора, а Марат по состоянию здоровья вообще не мог никак участвовать в политической и общественной жизни.
Ибо к тому времени он уже тяжело (и неизлечимо) болел - начал прогрессировать себорейный дерматит (осложнённый вторичными бактериальными инфекциями, вызвавшими, в частности атопическую экзему, которым он заразился, когда лечил и выхаживал английских бродяг (по изначальной профессии он был врачом).
Чтобы хоть как-то облегчить свои (вполне заслуженные) страдания, он постоянно сидел в лекарственной ванне, работал там и даже принимал посетителей. Что, надо отметить, сильно облегчило задачу Шарлотты – подобраться к Робеспьеру было не в пример сложнее.
Перед убийством «друга народа» - на самом деле, его злейшего врага – девушка написала эмоциональное Обращение к французам, друзьям законов и мира:
«Французы! Вы знаете своих врагов, вставайте! Вперёд! О, Франция! Твой покой зависит от исполнения законов; убивая Марата, я не нарушаю законов; осуждённый Вселенной, он стоит вне закона…»
Что было чистейшей правдой – по обоим пунктам.
«О, моя родина! Твои несчастья разрывают мне сердце; я могу отдать тебе только свою жизнь! И я благодарна небу, что я могу свободно распорядиться ею; никто ничего не потеряет с моей смертью; но я не стану сама убивать себя после того, как убью Марата.
Я хочу, чтобы мой последний вздох принёс пользу моим согражданам, чтобы моя голова, сложенная в Париже, послужила бы знаменем объединения всех друзей закона!»
Манифест одержимой синдромом мученицы суицидальной мазохистки – по компетентному мнению доктора Вернера Шварцкопфа. Который его, разумеется, читал – однако о том, что Шарлотта выжила и «застряла во времени», он был ни сном, ни духом…
В своём манифесте Шарлотта подчеркнула, что действует без сообщников и в её планы никто не посвящён. В день убийства текст манифеста и свидетельство о своём крещении Шарлотта прикрепила булавками под корсажем, после чего отправилась на площадь Пале-Рояль, которая в то время по революционной моде называлась садом Пале-Эгалите.
Где в обычной лавке купила банальный (впрочем, вполне себе эффективный) кухонный нож. После чего отправилась… правильно, в гости к «другу народа», куда доехала в наёмном экипаже-фиакре.
Прибыв на Кордельеров, 30 она попыталась пройти к Марату, сообщив, что прибыла из Кана, чтобы рассказать о готовящемся там заговоре. Однако гражданская жена Марата Симона Эврар, заподозрив неладное, не пустила её к мужу. Вернувшись в гостиницу, Шарлотта написала письмо Марату с просьбой назначить встречу после полудня, но от волнения забыла указать обратный адрес.
Предсказуемо е дождавшись ответа, она написала третью записку и вечером снова поехала на улицу Кордельеров (занятное созвучие, надо отметить). На этот раз она достигла своей цели. Марат принял её, сидя в ванне, где он находил облегчение от кожной болезни.
Шарлотта сообщила ему о депутатах-жирондистах, бежавших в Нормандию; он не нашёл ничего лучшего, чем заявить, что отправит их всех на гильотину (хотя не имел такой власти) ... и получил два удара кухонным ножом в грудь.
Видимо, у Шарлотты был опыт по части заколоть скотину (коей Марат, вне всякого сомнения, и являлся), поэтому оба удара оказались смертельными. Вурдалак-якобинец скончался на месте, успев лишь позвать на помощь жену.
Корде была схвачена на месте. Она была уверена, что её убьют на месте, однако, «люди мужественные и поистине достойные всяческих похвал оберегли меня от вполне понятной ярости тех несчастных, которых я лишила их кумира», как она впоследствии написала из тюремной камеры.
Очень скоро она узнает, что эти люди были оперативниками Общества Чёрного Солнца – и что вся её «Операция Друг Народа» проходила под плотным контролем этой могущественной организации.
Первый раз Шарлотту допросили на квартире Марата, второй — в тюрьме Аббатства. Её поместили в камеру, в которой круглосуточно находились два жандарма – видимо, чтобы не позволить ей совершить самоубийство, хотя она прямо заявила, что не собирается этого делать.
Когда она узнала, что Дюперре и священник Фоше арестованы как её сообщники, она написала письмо с опровержением этих обвинений, которые были чушью собачьей. 16 июля её перевели в парижскую тюрьму Консьержери.
Этим же днём её допросили в Уголовном Революционном трибунале. На суде, состоявшемся утром следующего дня (ибо расследовать было, собственно, нечего), её защищал Клод Шово-Лагард, один из крупнейших юристов Франции, будущий защитник Марии Антуанетты, жирондистов и прочих жертв якобинского террора.
Шарлотта держалась со спокойствием, поразившим всех присутствующих. Она ещё раз она подтвердила, что у неё не было сообщников. После того, как её снова допросили и были заслушаны свидетельские показания, общественный обвинитель Антуан Фукье-Тенвиль (который через два года сам отправится на гильотину) потребовал для убийцы смертной казни.
Присяжные единогласно признали её виновной и вынесли ей смертный приговор – в полном соответствии с законами… да, собственно, любой страны и любого времени. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежавшим, поэтому казнь на гильотине была назначена на вечер того же дня.
Ожидая казни, Шарлотта позировала художнику Гойеру, начавшему её портрет ещё во время судебного заседания, и разговаривала с ним на разные темы. Прощаясь, она подарила ему прядь своих волос. От исповеди она отказалась.
По постановлению суда её казнили в красной рубашке, одежде, в которой, согласно законам того времени, казнили наемных убийц и отравителей – хотя она не была ни той, ни другой. Надевая рубашку, она произнесла: «Одежда смерти, в которой идут в бессмертие»
О, если бы она только знала тогда, в какое именно бессмертие…
Подробно о последних часах жизни Шарлотты в своих воспоминаниях рассказал палач Сансон. По его словам, он не встречал подобного мужества со времён казни де Ла Барра в 1766 году, который по постановлению суда перед казнью был подвергнут жутким пыткам, но никого не выдал и не оговорил. Поскольку он был дворянином, его обезглавили мечом, а тело публично сожгли.
Что занятно, его приговорили к смертной казни за богохульство и святотатство, став последним, которого в стране казнили за это «преступление» - в том же году од давлением общественного мнения, в том же году смертная казнь за богохульство во Франции была официально отменена.
Весь путь от Консьержери до места казни Шарлотта стояла в телеге, отказавшись сесть. Когда Сансон, поднявшись, заслонил от неё гильотину, она попросила его отойти, ибо совершенно не боялась этого сооружения. Её казнили в половине восьмого вечера 17 июля на площади Революции. Во всяком случае, по официальной версии.
Некоторые свидетели казни утверждали, что некто подхватил отсечённую голову Шарлотты и нанёс ей удар по лицу. Палач Сансон счёл необходимым опубликовать в газете сообщение, что это сделал не он, и даже не его помощник, а некий плотник, охваченный революционным энтузиазмом.
Плотник признал свою вину и раскаялся... что ему не помогло. Ибо он не пережил встречу с той, чью голову он на самом деле ударил по лицу (обычно безразличная к таким выходкам Баронесса на этот раз почему-то реально осатанела).
Зная о большом опыте и изобретательности Баронессы и её свиты в области болевых воздействий, Марии даже думать не хотелось о том, какой смертью умер этот… персонаж.
Чтобы убедиться, что она была девственна (неясно, правда, с какой целью), её тело подвергли медицинской экспертизе. Шарлотту Корде похоронили на кладбище Мадлен в общей могиле во рву № 5.
Впоследствии, во время Реставрации Бурбонов, кладбище было очень кстати ликвидировано, так что теперь нет никакой возможности выяснить, кто на самом деле там захоронен.
Но это по официальной версии – а мы, спасибо Наполеону Великому, очень хорошо знаем, что есть официальная история. После откровения Анны Болейн, Мария уже неплохо представлял себе, что произошло на самом деле – осталось лишь прояснить некоторые существенные детали.
Анна с ловкостью заправского киномеханика (у неё дома была огромное хранилище самых разнообразных фильмов, ибо она была отъявленной киноманкой) заправила плёнку в кинопроектор неясного происхождения, включила аппарат, выключила свет…
На экране появилась гильотина, к которой подошли Баронесса и доктор Кронбергер, кто ж ещё. Лилит легла на доску, просунула голову в ошейник, не особо добрый доктор привёл в действие механизм гильотины...
И предсказуемо не произошло ни-че-го. Лезвие просто остановилось на шее Баронессы. Причём совершенно беззвучно остановилось, будучи не в состоянии перерубить шею метагома (последней нипочём и снаряд гаубицы).
Кристиан поднял лезвие, снова привёл механизм в действие... но на этот раз голова Лилит отлетела, как и у самого обычного человека. Крови, правда, не было совсем (у человека она хлещет фонтаном из перерубленных артерий).
А затем началась реальная жуть. Ибо обезглавленная Лилит... поднялась с доски, подобрала свою голову... и водрузила её на надлежащее место на своём теле. Через мгновение Баронесса смотрела с экрана... как будто ничего и не было. Полная спонтанная регенерация.
Мария кивнула Шарлотте: «Понятно. Вас – правда, не очень понятно, как подменила эта женщина, загримированная под Вас и одетая в ту же одежду; которая до того каким-то образом настолько хорошо Вас изучила, что никто не заметил подмены… хотя на Вас смотрели многие тысячи глаз»
Затем повернулась к Анне Болейн и не столько осведомилась, сколько констатировала: «С тобой произошло то же самое, только палач работал мечом»
Королева Анна кивнула. А Шарлотта спокойно объяснила:
«Баронесса может и сама становиться невидимой, и кого угодно делать невидимой и неслышимой на некоторое время… так меня и подменила…»
«Подменила» - подтвердила с улыбкой Баронесса.
Мария вздохнула – и продолжила: «… потом она вернула голову на место, а себя заменила… женских трупов подходящей внешности тогда хватало…»
«Хватало» - усмехнулась Шарлотта. «Якобинцы за год истребили больше врагов революции, чем все охотники за ведьмами во всех странах за три столетия…»
Великая княжна предсказуемо у мадемуазель Корде:
«Я вот только одного не понимаю – ну ладно Анна, они с Баронессой примерно одного роста и комплекции… но она же Вас на голову выше… почти - и раза в полтора крупнее…»
Что было видно невооружённым взглядом.
«… этого-то как никто не заметил?»
Шарлотта пожала плечами: «Баронесса обладает ещё и способностью к массовому гипнозу. Да, всё это её вымотало просто дико… но она добилась своей цели…»
«Которая состояла… в чём?» - осторожно осведомилась Мария.
Баронесса спокойно ответила: «Великая французская революция была очень сложным и неоднозначным явлением…»
И это было ещё очень мягко сказано.
«… однако был очень серьёзный риск, что её возьмут под контроль самые настоящие Слуги Дьявола…»
Лилит покачала головой: «Не домыслы… к сожалению. Поэтому Хранителям Человеческой Цивилизации, которых представляет и на которых работает наше Общество Чёрного Солнца…»
Глубоко вздохнула – и продолжила:
«Угроза была настолько серьёзной и настолько экзистенциальной, что нам пришлось бросить в бой все свои наличные ресурсы. И Шарлотту, и Орлеанскую Деву с ротой её отморозков… и много кого ещё»
И с усмешкой добавила: «Историки ни сном не духом, кто на самом деле и внёс решающий вклад в прекращение якобинского террора, и привёл к власти Наполеона Бонапарта, который и покончил с безумием Великой французской бойни…»
«А как Вы стали палачом… Вы же стали палачом?» - осторожно спросила Мария.
Вполне логичное предположение… после откровений королевы Англии.
«Да так же, как и Анна» - усмехнулась Шарлотта. «Я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть со стороны, как меня гильотинируют, благо я была под надёжной охраной… да и личико мне быстро нарисовали совсем другое…»
Глубоко вздохнула – и продолжила:
«Тогда это меня просто впечатлило; потом я видела ещё много казней, благо работала в основном в Париже, в котором в те дни головы рубили в промышленных масштабах…»
Иногда более сотни голов в день.
«… ну, а где-то в начале уже XIX столетия решила уже попробовать сама…»
«Клин клином?» - усмехнулась Мария. Шарлотта пожала плечами: «Возможно»
И продолжила: «Правда, в Германии – во Франции мне было некомфортно»
По понятным причинам. Мадемуазель д’Армон продолжила: «Попросила графа помочь, он пошёл мне навстречу, я втянулась… ну и проработала почти до прихода к власти наших общих знакомых… в чёрных мундирах…»
И неожиданно громко хлопнула в ладоши: «Ладно, это всё дела минувших дней… давно минувших, на самом деле. А нам нужно думать о настоящем и будущем…»
Глубоко вздохнула и уверенно объявила:
«Я внимательно за вами наблюдала из соседней комнате… дилетанты вы полные, конечно, но воздействия были такими, что это вам сходило с рук - и Её Высочеству тоже…». Сделала многозначительную паузу – и продолжила:
«Всё, финита ля комедия… а чтобы вы своим неумением не привезли Марии Николаевне самую настоящую трагедию…»
Мария хотела возразить, но Шарлотта её грозно остановила: «Если сама не справишься с синдромом мученицы, в дурку закрою… надолго»
И резюмировала:
«Последние аккорды мои – все мои распоряжения выполнять беспрекословно. Ибо я и то, и другое сделала больше раз, чем вы котлет съели… вместе взятые…». Присутствующие синхронно кивнули.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Живая антенна
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Жанна многократно видела посажение на кол – и на Ближнем Востоке, и в Польше, и в Пьемонте… много, где, на самом деле (она присутствовала при казнях и Ивана Заруцкого, и Степана Глебова). Но более всего – что неудивительно – в Валахии, которой правил знаменитый Влад III Дракула по прозвищу Цепеш.
Он получил это прозвище потому, что его любимой казнью якобы было посажение на кол… что было не совсем так. Он и в кипятке варил, и живьём сжигал, и кожу сдирал заживо…
Жанна была лично знакома с Владом. Он, разумеется, не знал её настоящее имя, но знал, что за ней стоит достаточно серьёзная Сила, чтобы обращаться с ней уважительно, вежливо и предупредительно.
У них были общие интересы – оба стремились любой ценой предотвратить уничтожение христианской цивилизации мусульманскими ордами и каждый защищал Европу как умел. Влад умел так, как умел.
Жанна никогда не считала, что цель оправдывает средства – она их определяет. И не считала себя вправе давать советы Владу, что делать и чего не делать. О чём ему прямо и заявила, когда он спросил её, что она думает по поводу его политики в области смертной казни и вообще наказаний.
Она пожала плечами: «Я женщина, француженка и католичка. Ты мужчина, румын и православный. Я родилась, выросла и живу во Франции - ты правишь Валахией. Это абсолютно разные страны, народы, религии, культуры… поэтому я не считаю себя вправе ни оценивать твои действия, ни что-то тебе советовать…»
Влад довольно кивнул - и щедро одарил гостью (она до сих пор иногда носила подаренную им ювелирку XV столетия).
Посажение на кол было особенно популярно на Ближнем Востоке (Влад его импортировал из Османской империи). Что совершенно неудивительно, ибо (вопреки некоторым художественным произведениям на эту тему), кол всегда вводился в задний проход. А именно в этом регионе анальный секс был наиболее распространён... как и гомосексуальные отношения.
Впрочем, на кол сажали едва ли не повсеместно, хотя и во много меньших масштабах, чем в вышеупомянутом регионе. И в Азии, и в Африке, и в Центральной Америке (!!) и в Европе, которая, судя по всему, позаимствовала этот вид смертной казни у мусульман. В Германии таким образом казнили матерей, виновных в детоубийстве (по мнению Жанны, и очень правильно делали).
В России сажали на кол вплоть до середины XVIII века (в основном, при Иване Грозном и Петре Великом). В XIX веке посажение на кол по-прежнему практиковали в Сиаме, Персии и в Османской империи, где в 30-х годах такого рода казни совершались публично.
Вот лишь одно из свидетельств очевидца «османских практик»:
«В варварских государствах, особенно в Алжире, Тунисе, Триполи и Сали, где обитает множество пиратов, если человека обвиняют в большом количестве преступлений, то его [или её – женщин тоже казнили таким способом] сажают на кол.
Ему в задний проход вставляют заостренный кол, затем с силой пронзают им его тело, иногда до головы, иногда сквозь глотку. Затем кол устанавливают и закрепляют в земле, так что корчащуюся жертву, в невообразимой агонии, могут видеть все. Муки продолжаются несколько дней…»
Посажение на кол широко применялось ещё в Древнем Египте и.. правильно, в не менее глубокой древности на Ближнем Востоке. Первые упоминания об этом способе казни относятся к началу II тысячелетия до н. э.
Самым первым из известных ныне является статья свода законов Хаммурапи (примерно 1700 г. до н.э.), в которой говорится, что такой казни подлежит женщина, убившая мужа, чтобы выйти замуж за любовника.
Известна она была и римлянам, хотя особого распространения в Древнем Риме не получила. Ибо там прижился другой жуткий способ казни – распятие, а римляне не любили вариативность в таких вопросах.
Широкое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было обычным наказанием для жителей взбунтовавшихся городов. Применялась эта казнь по ассирийскому праву и в качестве наказания женщин за аборт.
Который совершенно справедливо считался детоубийством, ибо уже тогда было известно, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия, а также за ряд особо тяжких преступлений (бандитизм и всё такое прочее).
В так называемом Законе Ману, древнем своде религиозных и гражданских законов индийского общества, среди семи видов смертной казни сажание на кол занимало первое место.
В Европе эта казнь была впервые применена по приказу... женщины. Фредегонды, королевы франков, сначала наложницы, а затем жены Хильперика I, меровингского короля Нейстрии (франкского государства, столицей которого был Париж). Что характерно, умертвив предыдущую супругу, вестготку Галесвинту.
Поэтому совершенно неудивительно, что по приказу Фредегонды на кол посадили молодую и очень красивую знатную девушку (правда, говорят, что очень даже было за что).
Впрочем, Фредегонда вообще отличалась какой-то патологической жестокостью, особенно по отношению к женщинам. Одних сажала на кол, других колесовала, третьих разрубала на куски, четвёртых вообще живьём на костре сжигала...
Как и при распятии, приговоренного заставляли отнести кол к месту казни. Затем опуститься на колени в удобную для палача позу, фиксировали так, что он не мог даже пошевельнуться, и надрезали ножом задний проход.
После чего огромной деревянной колотушкой вбивали в казнимого кол (фактически «нанизывая» на этот жуткий дивайс), после чего устанавливали кол вертикально, позволяя силе тяжести, судорогам и тщетным попыткам казнимого освободиться, загонять кол все глубже в тело жертвы.
Посажение на кол применялось на территории Речи Посполитой (пока в XVIII веке его не отменили «российские оккупанты»), особенно во время войн с казаками. Испанские конкистадоры сажали на кол пленных и (особенно) лидеров индейцев во время конкисты, так, например, по некоторым данным, был казнён вождь арауканов Кауполикана. Впрочем, сожжение живьём было в тех краях в т о время существенно более популярно.
На Востоке часто женщине перед казнью набивали солью и перцем влагалище, чтобы усилить ее страдания.
Ещё в XIX веке эта казнь на удивление широко использовалось во вроде бы просвещённой Европе. Во время войны в Испании наполеоновские войска (официально армия самой просвещённой нации на планете) сажали на кол испанских патриотов. Те предсказуемо платили им тем же.
Техника сажания на кол во всем мире была практически идентична, за исключением нескольких деталей. Приговоренного клали на живот на землю, разводили ноги и либо закрепляли их неподвижно, либо их держали палачи, а руки связывали за спиной.
В некоторых случаях в зависимости от диаметра кола анус предварительно смазывали маслом или надрезали ножом. Палач обеими руками вводил кол так глубоко, как мог, а потом загонял его внутрь с помощью огромной деревянной колотушки (киянки). Или даже кувалды.
Кол, введенный в тело на пятьдесят – шестьдесят сантиметров, затем ставили вертикально в заранее подготовленную лунку. Смерть наступала чрезвычайно медленно, и потому казнимый испытывал неописуемые мучения.
Посажение на кол было удобно тем, что казнь совершалась, по сути, сама собой и после, собственно, посажения более не требовала участия палача. Кол все глубже проникал в жертву под действием ее веса, пока наконец не вылезал из подмышки, груди, спины или живота в зависимости от заданного направления.
Нередко смерть наступала спустя несколько дней. Один боярин, посаженный на кол по приказу Ивана IV, промучился целых два дня. Позднее в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков, один из виднейших предводителей казачества в эпоху Смуты Иван Заруцкий.
Персы, китайцы, бирманцы и жители Сиама (ныне Таиланда) заостренному колу предпочитали тонкий с закругленным концом, наносивший минимальные повреждения внутренним органам.
Кол не протыкал и не разрывал их, а раздвигал и оттеснял, проникая вглубь. Смерть всё равно наступала, разумеется, но казнь могла продлиться несколько дней, что с точки зрения назидательности считалось весьма полезным.
На колу с закругленным наконечником казнили 23-летнего студента медресе Сулеймана Хаби в 1800 году за то, что он зарезал кинжалом генерала Клебера, главнокомандующего французскими войсками в Египте после отплытия Бонапарта во Францию. Просвещённые французы явно испытывали просто болезненное влечение к этому виду казни...
Жанна получила первоклассное медицинское образование – ибо и служба этого требовала, и времени у неё было… хоть залейся. И потому очень хорошо представляла, что происходит внутри человека (и будет происходить внутри Марии) при посажении на кол.
Всё начинается с того, что кол разрывает промежность и проходит через таз женщины. Затем повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин (то есть, у великой княжны) - ещё и детородные органы.
Двигаясь всё выше и выше внутри человеческого тела, дьявольский дивайс разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
Пройдя через кишечник, кол отклоняется к передней части позвоночника в области поясницы, и скользит по его поверхности, постепенно достигая верхней части брюшной полости и поражая желудок, печень, и поджелудочную железу.
Поднимаясь всё выше и выше, кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку, повреждая сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею. Если не вставить в кол горизонтальную перекладину, кол пройдёт сквозь горло и выйдет наружу либо через горло, либо через рот (последнее потребует от палача немалого искусства).
Если перекладина предусмотрительно вставлена, казнимая реально садится на кол. Формально, конечно, на перекладину, но всё равно фактически на кол. И потому кол останавливается чуть ниже горла, даже не особо мешая дышать.
Это если использовать заострённый кол. Кол с закруглённым (затуплённым) концом намного менее разрушительный… но Жанна всё равно решительно не понимала, как Лилит полностью восстановит тело Марии после такого.
Впрочем, она вообще мало что понимала в метагомах… а вот с Шеннон Кин общалась… причём близко общалась. И потому не имела никаких оснований сомневаться в том, что таки восстановит. Полностью. В считанные минуты.
Для посажения на кол было предсказуемо выделено отдельное помещение (остаточное Зло занимало всё подземелье под подвальными помещениями бывшего приюта, поэтому доступ к нему имелся).
В помещении (не менее предсказуемо) обнаружились кол на платформе и станок… такие обычно используются для фиксации в коленно-локтевой при порке. Только на этот раз станок был сконструирован так, чтобы максимально облегчить палачу (то есть, Шарлотте Корде) вбивание кола в задний проход Марии. Длинный кол и огромная колотушка прилагались.
Шарлотта спросила великую княжну: «Станок… или сама сядешь?»
Мария уверенно ответила: «Сама… это красиво и достойно – а станок… позорно и совсем не эстетично…». Явно хотела добавить: «… и не эротично», но промолчала.
Шарлотта кивнула – и указала Марии на платформу в центре… ну, конечно же, символа Чёрного Солнца (кто бы сомневался). На платформе располагались табурет (для Новой Исповедницы) и помост (для палачей – в этом варианте Шарлотте была нужна ассистентка). И, разумеется, кол.
Цилиндрической формы кол диаметром в два… или даже три дюйма и высотой… нет, наверное, всё же где-то в сто семьдесят сантиметров был выточен явно профессионалом на токарном станке из особо прочного дерева.
Впрочем, вполне возможно, что материал был всё-таки не совсем натуральным, ибо уж очень высокими были требования к прочности и долговечности. Поэтому Жанна (по долгу службы знакомая с авиационными материалами) подозревала, что кол был выполнен не из натурального дерева, а из дельта-древесины.
Которая получается из обычной древесины (берёзового шпона, если быть более точным) путём пропитки оного фенол- или крезолоформальдегидной смолой с последующим горячим прессованием под высоким давлением.
В результате получается материал, всего вдвое более плотный (и, следовательно, лишь вдвое тяжелее), чем собственно древесина, но несравнимо более прочный - прочнее, чем многие алюминиевые сплавы.
Кроме того, он практически не горит, обладает абсолютной стойкостью к поражению грибком (гнили) и имеет длительный срок службы без потери качеств (десятки лет), причём даже в весьма неблагоприятных условиях.
Поэтому неудивительно, что в СССР (в котором до войны большевикам так и не удалось наладить производство авиационного дюралюминия в необходимых количествах) дельта-древесина широко применялась а авиастроении.
В частности, в конструкции довольно распространённого (советские авиазаводы наклепали аж 6528 штук) истребителя ЛАГГ-3 – не особо удачного, но существенно более живучего, чем его более удачный современник Як-1. Тем не менее, получившего (по ряду причин) обидное прозвище ЛАкированный Гарантированный Гроб.
Или же из британского аналога, который был главным элементом новейшего скоростного бомбера Москито (он даже ещё не пошёл в массовое производство).
В конструкции самолёта была применена толстая трёхслойная обшивка с внешними слоями из фанеры и внутренним из бальсы с еловыми вставками для прочности что позволило достичь требуемой прочности при малом весе.
Немецкие радары были не в состоянии своевременно засекать приближающийся Москито, так как у этого самолёта металлическими были только двигатели, стойки шасси, мотогондолы и некоторые элементы управления.
На высоте примерно сорок сантиметров от наконечника (кол должен был дойти примерно до горла Марии) в кол была вставлена узкая – шириной в четыре дюйма – плоская перпендикулярная планка (перекладина) толщиной в пару дюймов. Сделанная из того же материала, что и собственно кол.
Длина планки составляла полметра… в общем, этой доски (если называть вещи своими именами) было вполне достаточно, чтобы в самом прямом смысле усадить Новую Исповедницу на кол – и остановить продвижение кола внутрь её тела.
Толщина кола примерно соответствовала обычному анальному фаллоимитатору. Конец дивайса был закруглённым из тех же соображений. Ибо в этом случае повреждения внутренних органов женщины минимальны – и потому у Баронессы будет меньше работы по восстановлению тела Марии после… действа.
Несмотря на закруглённый конец, кол непреодолимо напоминал Жанне штыревую радиоантенну. Так оно и было, ибо Новая Исповедница садилась на кол именно для того, чтобы превратиться в канал живительной и спасительной энергии Вриль максимальной мощности.
Вопреки распространённому заблуждению (и содержанию танатофильских порнорассказов), кол никогда не вводили во влагалище женщины – только в анус. Ибо введённый во влагалище кол гарантировал очень быструю – буквально в течение нескольких минут – смерть от обильного маточного кровотечения. Что в корне противоречило основополагающей цели этой сатанинской казни.
Шарлотта, Жанна и Мария (последняя не без нескрываемого страха – и даже лёгкого ужаса) поднялись на платформу. Шарлотта спокойно начала инструктаж:
«Выглядит это гораздо страшнее, чем является на самом деле. Далеко не так страшен кол, как его малюют… что ты очень скоро почувствуешь…»
Перевела дух – и уверено продолжила:
«Конечно, тебе будет больно, очень больно, нестерпимо больно… хотя больше страшно, чем больно… но очень недолго, пока ты не сядешь на планку и несколько минут после. А затем ты испытаешь ни с чем не сравнимое блаженство»
И неожиданно лукаво осведомилась: «Ты же ведь любишь анальный секс?»
«Люблю» - честно призналась Мария. Шарлотта продолжила:
«На самом деле, посажение на кол – это экстремальный анальный секс длительностью… пока не отключишься. Ты не кончишь – да от анального секса и не кончают… но будешь так летать, что потом захочешь снова, и снова…»
«Из-за потока энергии Вриль?». Шарлотта кивнула. Мария вздохнула – и решительно поднялась на табурет. Француженка связала ей руки за спиной и нежно и ласково, но надёжно взяла её за плечи.
«Что я должна сделать?» - осведомилась великая княжна. Шарлотта спокойно ответила: «Присесть на кол… пока что просто присесть… держи тело строго вертикально… будет больно, но вполне терпимо…»
Мария кивнула, повернулась спиной к дивайсу и решительно присела на него.
«Чуть глубже» - приказала француженка. Мария вздохнула – и принялась (с помощью Шарлотты) насаживать себя на кол, морщась от (пока) лёгкой боли.
Француженка покачала головой: «Расслабься. Тебе нужно раскрыться изнутри для инструмента... даже в некотором роде подружиться с ним, чтобы помочь ему войти в тебя и сделать свою работу…»
«Я постараюсь» - не без труда улыбнулась Мария. Шарлотта предупредил:
«Сейчас тебе будет больно. Очень больно. Мы тебя насадим на кол так, чтобы ты уже не смогла с него слезть без посторонней помощи. Чтобы ты не сорвалась с него во время ... основного действа...». И добавила: «Держи тело строго вертикально, чтобы кол вошёл так, как должен войти...»
Мария снова кивнула. Жанна крепок взяла её за плечи (чтобы она сохраняла строго вертикальное положение), а Шарлотта сначала аккуратно, а затем очень резко – и очень умело - надавила на них сверху.
Великая княжна закричала – скорее, впрочем, от неожиданности, чем от боли. Хотя кол явно вошёл в неё достаточно глубоко, чтобы причинить ей действительно очень сильную боль.
«Всё девочка, всё» - успокоила её Шарлотта. «Всё уже случилось – первый важнейший шаг сделан… теперь ты уже с него не соскочишь, даже если очень захочешь...»
Морщась от сильной (хотя пока ещё вполне терпимой) боли, Мария покачала головой: «Не захочу. Я хочу, чтобы он вошёл в меня... насколько нужно...»
Француженка кивнула: «Вот и отлично». И объяснила ей, что она должна будет сделать дальше.
«Сейчас тебе нужно будет – по моей команде – закинуть ноги за кол и свести их в лодыжках. И держать их так всё время, пока мы будем помогать тебе медленно и аккуратно опуститься на кол и сесть на горизонтальную планку...»
Она кивнула: «Поняла». Шарлотта объяснила: «Концентрация на лодыжках существенно облегчит тебе посажение – тебе будет несколько менее больно…»
И наставительным тоном продолжила: «Для тебя сейчас самое главное - расслабиться, раскрыться и помочь дивайсу войти в тебя. И ни в коем случае не дёргаться... для этого я и прошу тебя свести ноги…»
Мария снова кивнула. «Ноги назад» - скомандовала Шарлотта.
Великая княжна быстро закинула ноги за кол, сведя их в лодыжках.
Француженка шепнула ей на ухо: «Потерпи, девочка. Тебе сейчас будет просто жутко больно, но опускаться на кол нужно медленно и аккуратно... и строго вертикально…»
Всё тело Марии задрожало – и предсказуемо сильно дрожала всё то время, пока Жанна и Шарлотта медленно и аккуратно опускали её на кол… точнее, помогали ей опуститься. Однако не кричала – только очень тяжело дышала и громко стонала. Наконец первый этап действа закончился – Мария прочно села на поперечную деревянную планку.
Француженка нагнулась, быстро стянула ноги Арлетты в щиколотках, затем поднялся и стала внимательно смотреть на неё. Минут пять было совершенно очевидно, что ей просто чудовищно больно (хотя она всё же не закричала) … как и то, что боль эта быстро стихала.
А потом… потом она словно озарилась тёплым, мягким, нежным, добрым и очень любящим светом. Открыла глаза, глубоко вздохнула – и прошептала:
«Как хорошо… господи, как же мне сейчас хорошо… мне никогда так хорошо не было… вообще никогда». Снова глубоко вздохнула – и объяснила:
«Когда я садилась и первые минуты… я вообще не поняла, как я это выдержала. Чуть не умерла от боли – но даже сознание не потеряла…»
Снова глубоко вздохнула – и продолжила:
«… а сейчас мне просто хорошо. Больно… да, очень больно, во всём теле больно… но терпимо. Сексуальное возбуждение сильное очень…»
Ибо это действительно экстремальный анальный секс – с мега-фаллосом.
«… но оно мягкое и какое-то… целомудренное»
Глубоко вздохнула – и улыбнулась: «Не знаю, что и как дальше будет – мне ведь до отключки сидеть – вечность целую… но сейчас мне просто сказочно хорошо…»
Шарлотта нежно погладила её по голове:
«Ты молодец – ты просто молодец. Образцово… просто идеально села на кол – не сомневаюсь, что дальше всё будет хорошо…»
«Спасибо» - не без труда произнесла Мария. Ибо ей было действительно очень больно. Нечеловечески больно…
Жанна внутренним зрением увидела совершенно предсказуемую картину. Великая княжна – именно благодаря этой нечеловеческой боли - превратилась в настолько мощную антенну… по сути, генератор энергии Вриль, что остаточное Зло быстро умирало.
Сгорало в пламени Божественного Света, излучаемого Новой Исповедницей… к сожалению, для его полного сожжения нужно было гораздо больше энергии, чем Мария могла дать, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье.
Великая княжна отключилась спустя два с половиной часа. Шарлотта и Жанна освободили её от верёвок, сняли с кола и уложили на лавку. Баронесса подошла к Марии и положила руки ей на голову.
На этот раз ей пришлось возиться долго – более четверти часа. Неудивительно – полностью восстановить разрушенные колом внутренние органы – это не последствия порки даже кнутом вылечить… и даже не ожоги.
Однако она восстановила полностью – как и ожидала Жанна. Великую княжну вернули в сознание, накормили (очень вкусно и очень сытно) … и отправили в душ и спать в нормальную постель.
Ибо её только что вернули в прямом смысле с того света, полностью устранив несовместимые с жизнью повреждения внутренних органов. А уже на следующий день её ожидал последний аккорд. Распятие, смерть (хоть и клиническая, но всё равно смерть) … и воскресение из мёртвых.
Только так можно было добить притаившееся под землёй инфернальное Зло.
Киллили, Ирландия
Жанна многократно видела посажение на кол – и на Ближнем Востоке, и в Польше, и в Пьемонте… много, где, на самом деле (она присутствовала при казнях и Ивана Заруцкого, и Степана Глебова). Но более всего – что неудивительно – в Валахии, которой правил знаменитый Влад III Дракула по прозвищу Цепеш.
Он получил это прозвище потому, что его любимой казнью якобы было посажение на кол… что было не совсем так. Он и в кипятке варил, и живьём сжигал, и кожу сдирал заживо…
Жанна была лично знакома с Владом. Он, разумеется, не знал её настоящее имя, но знал, что за ней стоит достаточно серьёзная Сила, чтобы обращаться с ней уважительно, вежливо и предупредительно.
У них были общие интересы – оба стремились любой ценой предотвратить уничтожение христианской цивилизации мусульманскими ордами и каждый защищал Европу как умел. Влад умел так, как умел.
Жанна никогда не считала, что цель оправдывает средства – она их определяет. И не считала себя вправе давать советы Владу, что делать и чего не делать. О чём ему прямо и заявила, когда он спросил её, что она думает по поводу его политики в области смертной казни и вообще наказаний.
Она пожала плечами: «Я женщина, француженка и католичка. Ты мужчина, румын и православный. Я родилась, выросла и живу во Франции - ты правишь Валахией. Это абсолютно разные страны, народы, религии, культуры… поэтому я не считаю себя вправе ни оценивать твои действия, ни что-то тебе советовать…»
Влад довольно кивнул - и щедро одарил гостью (она до сих пор иногда носила подаренную им ювелирку XV столетия).
Посажение на кол было особенно популярно на Ближнем Востоке (Влад его импортировал из Османской империи). Что совершенно неудивительно, ибо (вопреки некоторым художественным произведениям на эту тему), кол всегда вводился в задний проход. А именно в этом регионе анальный секс был наиболее распространён... как и гомосексуальные отношения.
Впрочем, на кол сажали едва ли не повсеместно, хотя и во много меньших масштабах, чем в вышеупомянутом регионе. И в Азии, и в Африке, и в Центральной Америке (!!) и в Европе, которая, судя по всему, позаимствовала этот вид смертной казни у мусульман. В Германии таким образом казнили матерей, виновных в детоубийстве (по мнению Жанны, и очень правильно делали).
В России сажали на кол вплоть до середины XVIII века (в основном, при Иване Грозном и Петре Великом). В XIX веке посажение на кол по-прежнему практиковали в Сиаме, Персии и в Османской империи, где в 30-х годах такого рода казни совершались публично.
Вот лишь одно из свидетельств очевидца «османских практик»:
«В варварских государствах, особенно в Алжире, Тунисе, Триполи и Сали, где обитает множество пиратов, если человека обвиняют в большом количестве преступлений, то его [или её – женщин тоже казнили таким способом] сажают на кол.
Ему в задний проход вставляют заостренный кол, затем с силой пронзают им его тело, иногда до головы, иногда сквозь глотку. Затем кол устанавливают и закрепляют в земле, так что корчащуюся жертву, в невообразимой агонии, могут видеть все. Муки продолжаются несколько дней…»
Посажение на кол широко применялось ещё в Древнем Египте и.. правильно, в не менее глубокой древности на Ближнем Востоке. Первые упоминания об этом способе казни относятся к началу II тысячелетия до н. э.
Самым первым из известных ныне является статья свода законов Хаммурапи (примерно 1700 г. до н.э.), в которой говорится, что такой казни подлежит женщина, убившая мужа, чтобы выйти замуж за любовника.
Известна она была и римлянам, хотя особого распространения в Древнем Риме не получила. Ибо там прижился другой жуткий способ казни – распятие, а римляне не любили вариативность в таких вопросах.
Широкое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было обычным наказанием для жителей взбунтовавшихся городов. Применялась эта казнь по ассирийскому праву и в качестве наказания женщин за аборт.
Который совершенно справедливо считался детоубийством, ибо уже тогда было известно, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия, а также за ряд особо тяжких преступлений (бандитизм и всё такое прочее).
В так называемом Законе Ману, древнем своде религиозных и гражданских законов индийского общества, среди семи видов смертной казни сажание на кол занимало первое место.
В Европе эта казнь была впервые применена по приказу... женщины. Фредегонды, королевы франков, сначала наложницы, а затем жены Хильперика I, меровингского короля Нейстрии (франкского государства, столицей которого был Париж). Что характерно, умертвив предыдущую супругу, вестготку Галесвинту.
Поэтому совершенно неудивительно, что по приказу Фредегонды на кол посадили молодую и очень красивую знатную девушку (правда, говорят, что очень даже было за что).
Впрочем, Фредегонда вообще отличалась какой-то патологической жестокостью, особенно по отношению к женщинам. Одних сажала на кол, других колесовала, третьих разрубала на куски, четвёртых вообще живьём на костре сжигала...
Как и при распятии, приговоренного заставляли отнести кол к месту казни. Затем опуститься на колени в удобную для палача позу, фиксировали так, что он не мог даже пошевельнуться, и надрезали ножом задний проход.
После чего огромной деревянной колотушкой вбивали в казнимого кол (фактически «нанизывая» на этот жуткий дивайс), после чего устанавливали кол вертикально, позволяя силе тяжести, судорогам и тщетным попыткам казнимого освободиться, загонять кол все глубже в тело жертвы.
Посажение на кол применялось на территории Речи Посполитой (пока в XVIII веке его не отменили «российские оккупанты»), особенно во время войн с казаками. Испанские конкистадоры сажали на кол пленных и (особенно) лидеров индейцев во время конкисты, так, например, по некоторым данным, был казнён вождь арауканов Кауполикана. Впрочем, сожжение живьём было в тех краях в т о время существенно более популярно.
На Востоке часто женщине перед казнью набивали солью и перцем влагалище, чтобы усилить ее страдания.
Ещё в XIX веке эта казнь на удивление широко использовалось во вроде бы просвещённой Европе. Во время войны в Испании наполеоновские войска (официально армия самой просвещённой нации на планете) сажали на кол испанских патриотов. Те предсказуемо платили им тем же.
Техника сажания на кол во всем мире была практически идентична, за исключением нескольких деталей. Приговоренного клали на живот на землю, разводили ноги и либо закрепляли их неподвижно, либо их держали палачи, а руки связывали за спиной.
В некоторых случаях в зависимости от диаметра кола анус предварительно смазывали маслом или надрезали ножом. Палач обеими руками вводил кол так глубоко, как мог, а потом загонял его внутрь с помощью огромной деревянной колотушки (киянки). Или даже кувалды.
Кол, введенный в тело на пятьдесят – шестьдесят сантиметров, затем ставили вертикально в заранее подготовленную лунку. Смерть наступала чрезвычайно медленно, и потому казнимый испытывал неописуемые мучения.
Посажение на кол было удобно тем, что казнь совершалась, по сути, сама собой и после, собственно, посажения более не требовала участия палача. Кол все глубже проникал в жертву под действием ее веса, пока наконец не вылезал из подмышки, груди, спины или живота в зависимости от заданного направления.
Нередко смерть наступала спустя несколько дней. Один боярин, посаженный на кол по приказу Ивана IV, промучился целых два дня. Позднее в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков, один из виднейших предводителей казачества в эпоху Смуты Иван Заруцкий.
Персы, китайцы, бирманцы и жители Сиама (ныне Таиланда) заостренному колу предпочитали тонкий с закругленным концом, наносивший минимальные повреждения внутренним органам.
Кол не протыкал и не разрывал их, а раздвигал и оттеснял, проникая вглубь. Смерть всё равно наступала, разумеется, но казнь могла продлиться несколько дней, что с точки зрения назидательности считалось весьма полезным.
На колу с закругленным наконечником казнили 23-летнего студента медресе Сулеймана Хаби в 1800 году за то, что он зарезал кинжалом генерала Клебера, главнокомандующего французскими войсками в Египте после отплытия Бонапарта во Францию. Просвещённые французы явно испытывали просто болезненное влечение к этому виду казни...
Жанна получила первоклассное медицинское образование – ибо и служба этого требовала, и времени у неё было… хоть залейся. И потому очень хорошо представляла, что происходит внутри человека (и будет происходить внутри Марии) при посажении на кол.
Всё начинается с того, что кол разрывает промежность и проходит через таз женщины. Затем повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин (то есть, у великой княжны) - ещё и детородные органы.
Двигаясь всё выше и выше внутри человеческого тела, дьявольский дивайс разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
Пройдя через кишечник, кол отклоняется к передней части позвоночника в области поясницы, и скользит по его поверхности, постепенно достигая верхней части брюшной полости и поражая желудок, печень, и поджелудочную железу.
Поднимаясь всё выше и выше, кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку, повреждая сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею. Если не вставить в кол горизонтальную перекладину, кол пройдёт сквозь горло и выйдет наружу либо через горло, либо через рот (последнее потребует от палача немалого искусства).
Если перекладина предусмотрительно вставлена, казнимая реально садится на кол. Формально, конечно, на перекладину, но всё равно фактически на кол. И потому кол останавливается чуть ниже горла, даже не особо мешая дышать.
Это если использовать заострённый кол. Кол с закруглённым (затуплённым) концом намного менее разрушительный… но Жанна всё равно решительно не понимала, как Лилит полностью восстановит тело Марии после такого.
Впрочем, она вообще мало что понимала в метагомах… а вот с Шеннон Кин общалась… причём близко общалась. И потому не имела никаких оснований сомневаться в том, что таки восстановит. Полностью. В считанные минуты.
Для посажения на кол было предсказуемо выделено отдельное помещение (остаточное Зло занимало всё подземелье под подвальными помещениями бывшего приюта, поэтому доступ к нему имелся).
В помещении (не менее предсказуемо) обнаружились кол на платформе и станок… такие обычно используются для фиксации в коленно-локтевой при порке. Только на этот раз станок был сконструирован так, чтобы максимально облегчить палачу (то есть, Шарлотте Корде) вбивание кола в задний проход Марии. Длинный кол и огромная колотушка прилагались.
Шарлотта спросила великую княжну: «Станок… или сама сядешь?»
Мария уверенно ответила: «Сама… это красиво и достойно – а станок… позорно и совсем не эстетично…». Явно хотела добавить: «… и не эротично», но промолчала.
Шарлотта кивнула – и указала Марии на платформу в центре… ну, конечно же, символа Чёрного Солнца (кто бы сомневался). На платформе располагались табурет (для Новой Исповедницы) и помост (для палачей – в этом варианте Шарлотте была нужна ассистентка). И, разумеется, кол.
Цилиндрической формы кол диаметром в два… или даже три дюйма и высотой… нет, наверное, всё же где-то в сто семьдесят сантиметров был выточен явно профессионалом на токарном станке из особо прочного дерева.
Впрочем, вполне возможно, что материал был всё-таки не совсем натуральным, ибо уж очень высокими были требования к прочности и долговечности. Поэтому Жанна (по долгу службы знакомая с авиационными материалами) подозревала, что кол был выполнен не из натурального дерева, а из дельта-древесины.
Которая получается из обычной древесины (берёзового шпона, если быть более точным) путём пропитки оного фенол- или крезолоформальдегидной смолой с последующим горячим прессованием под высоким давлением.
В результате получается материал, всего вдвое более плотный (и, следовательно, лишь вдвое тяжелее), чем собственно древесина, но несравнимо более прочный - прочнее, чем многие алюминиевые сплавы.
Кроме того, он практически не горит, обладает абсолютной стойкостью к поражению грибком (гнили) и имеет длительный срок службы без потери качеств (десятки лет), причём даже в весьма неблагоприятных условиях.
Поэтому неудивительно, что в СССР (в котором до войны большевикам так и не удалось наладить производство авиационного дюралюминия в необходимых количествах) дельта-древесина широко применялась а авиастроении.
В частности, в конструкции довольно распространённого (советские авиазаводы наклепали аж 6528 штук) истребителя ЛАГГ-3 – не особо удачного, но существенно более живучего, чем его более удачный современник Як-1. Тем не менее, получившего (по ряду причин) обидное прозвище ЛАкированный Гарантированный Гроб.
Или же из британского аналога, который был главным элементом новейшего скоростного бомбера Москито (он даже ещё не пошёл в массовое производство).
В конструкции самолёта была применена толстая трёхслойная обшивка с внешними слоями из фанеры и внутренним из бальсы с еловыми вставками для прочности что позволило достичь требуемой прочности при малом весе.
Немецкие радары были не в состоянии своевременно засекать приближающийся Москито, так как у этого самолёта металлическими были только двигатели, стойки шасси, мотогондолы и некоторые элементы управления.
На высоте примерно сорок сантиметров от наконечника (кол должен был дойти примерно до горла Марии) в кол была вставлена узкая – шириной в четыре дюйма – плоская перпендикулярная планка (перекладина) толщиной в пару дюймов. Сделанная из того же материала, что и собственно кол.
Длина планки составляла полметра… в общем, этой доски (если называть вещи своими именами) было вполне достаточно, чтобы в самом прямом смысле усадить Новую Исповедницу на кол – и остановить продвижение кола внутрь её тела.
Толщина кола примерно соответствовала обычному анальному фаллоимитатору. Конец дивайса был закруглённым из тех же соображений. Ибо в этом случае повреждения внутренних органов женщины минимальны – и потому у Баронессы будет меньше работы по восстановлению тела Марии после… действа.
Несмотря на закруглённый конец, кол непреодолимо напоминал Жанне штыревую радиоантенну. Так оно и было, ибо Новая Исповедница садилась на кол именно для того, чтобы превратиться в канал живительной и спасительной энергии Вриль максимальной мощности.
Вопреки распространённому заблуждению (и содержанию танатофильских порнорассказов), кол никогда не вводили во влагалище женщины – только в анус. Ибо введённый во влагалище кол гарантировал очень быструю – буквально в течение нескольких минут – смерть от обильного маточного кровотечения. Что в корне противоречило основополагающей цели этой сатанинской казни.
Шарлотта, Жанна и Мария (последняя не без нескрываемого страха – и даже лёгкого ужаса) поднялись на платформу. Шарлотта спокойно начала инструктаж:
«Выглядит это гораздо страшнее, чем является на самом деле. Далеко не так страшен кол, как его малюют… что ты очень скоро почувствуешь…»
Перевела дух – и уверено продолжила:
«Конечно, тебе будет больно, очень больно, нестерпимо больно… хотя больше страшно, чем больно… но очень недолго, пока ты не сядешь на планку и несколько минут после. А затем ты испытаешь ни с чем не сравнимое блаженство»
И неожиданно лукаво осведомилась: «Ты же ведь любишь анальный секс?»
«Люблю» - честно призналась Мария. Шарлотта продолжила:
«На самом деле, посажение на кол – это экстремальный анальный секс длительностью… пока не отключишься. Ты не кончишь – да от анального секса и не кончают… но будешь так летать, что потом захочешь снова, и снова…»
«Из-за потока энергии Вриль?». Шарлотта кивнула. Мария вздохнула – и решительно поднялась на табурет. Француженка связала ей руки за спиной и нежно и ласково, но надёжно взяла её за плечи.
«Что я должна сделать?» - осведомилась великая княжна. Шарлотта спокойно ответила: «Присесть на кол… пока что просто присесть… держи тело строго вертикально… будет больно, но вполне терпимо…»
Мария кивнула, повернулась спиной к дивайсу и решительно присела на него.
«Чуть глубже» - приказала француженка. Мария вздохнула – и принялась (с помощью Шарлотты) насаживать себя на кол, морщась от (пока) лёгкой боли.
Француженка покачала головой: «Расслабься. Тебе нужно раскрыться изнутри для инструмента... даже в некотором роде подружиться с ним, чтобы помочь ему войти в тебя и сделать свою работу…»
«Я постараюсь» - не без труда улыбнулась Мария. Шарлотта предупредил:
«Сейчас тебе будет больно. Очень больно. Мы тебя насадим на кол так, чтобы ты уже не смогла с него слезть без посторонней помощи. Чтобы ты не сорвалась с него во время ... основного действа...». И добавила: «Держи тело строго вертикально, чтобы кол вошёл так, как должен войти...»
Мария снова кивнула. Жанна крепок взяла её за плечи (чтобы она сохраняла строго вертикальное положение), а Шарлотта сначала аккуратно, а затем очень резко – и очень умело - надавила на них сверху.
Великая княжна закричала – скорее, впрочем, от неожиданности, чем от боли. Хотя кол явно вошёл в неё достаточно глубоко, чтобы причинить ей действительно очень сильную боль.
«Всё девочка, всё» - успокоила её Шарлотта. «Всё уже случилось – первый важнейший шаг сделан… теперь ты уже с него не соскочишь, даже если очень захочешь...»
Морщась от сильной (хотя пока ещё вполне терпимой) боли, Мария покачала головой: «Не захочу. Я хочу, чтобы он вошёл в меня... насколько нужно...»
Француженка кивнула: «Вот и отлично». И объяснила ей, что она должна будет сделать дальше.
«Сейчас тебе нужно будет – по моей команде – закинуть ноги за кол и свести их в лодыжках. И держать их так всё время, пока мы будем помогать тебе медленно и аккуратно опуститься на кол и сесть на горизонтальную планку...»
Она кивнула: «Поняла». Шарлотта объяснила: «Концентрация на лодыжках существенно облегчит тебе посажение – тебе будет несколько менее больно…»
И наставительным тоном продолжила: «Для тебя сейчас самое главное - расслабиться, раскрыться и помочь дивайсу войти в тебя. И ни в коем случае не дёргаться... для этого я и прошу тебя свести ноги…»
Мария снова кивнула. «Ноги назад» - скомандовала Шарлотта.
Великая княжна быстро закинула ноги за кол, сведя их в лодыжках.
Француженка шепнула ей на ухо: «Потерпи, девочка. Тебе сейчас будет просто жутко больно, но опускаться на кол нужно медленно и аккуратно... и строго вертикально…»
Всё тело Марии задрожало – и предсказуемо сильно дрожала всё то время, пока Жанна и Шарлотта медленно и аккуратно опускали её на кол… точнее, помогали ей опуститься. Однако не кричала – только очень тяжело дышала и громко стонала. Наконец первый этап действа закончился – Мария прочно села на поперечную деревянную планку.
Француженка нагнулась, быстро стянула ноги Арлетты в щиколотках, затем поднялся и стала внимательно смотреть на неё. Минут пять было совершенно очевидно, что ей просто чудовищно больно (хотя она всё же не закричала) … как и то, что боль эта быстро стихала.
А потом… потом она словно озарилась тёплым, мягким, нежным, добрым и очень любящим светом. Открыла глаза, глубоко вздохнула – и прошептала:
«Как хорошо… господи, как же мне сейчас хорошо… мне никогда так хорошо не было… вообще никогда». Снова глубоко вздохнула – и объяснила:
«Когда я садилась и первые минуты… я вообще не поняла, как я это выдержала. Чуть не умерла от боли – но даже сознание не потеряла…»
Снова глубоко вздохнула – и продолжила:
«… а сейчас мне просто хорошо. Больно… да, очень больно, во всём теле больно… но терпимо. Сексуальное возбуждение сильное очень…»
Ибо это действительно экстремальный анальный секс – с мега-фаллосом.
«… но оно мягкое и какое-то… целомудренное»
Глубоко вздохнула – и улыбнулась: «Не знаю, что и как дальше будет – мне ведь до отключки сидеть – вечность целую… но сейчас мне просто сказочно хорошо…»
Шарлотта нежно погладила её по голове:
«Ты молодец – ты просто молодец. Образцово… просто идеально села на кол – не сомневаюсь, что дальше всё будет хорошо…»
«Спасибо» - не без труда произнесла Мария. Ибо ей было действительно очень больно. Нечеловечески больно…
Жанна внутренним зрением увидела совершенно предсказуемую картину. Великая княжна – именно благодаря этой нечеловеческой боли - превратилась в настолько мощную антенну… по сути, генератор энергии Вриль, что остаточное Зло быстро умирало.
Сгорало в пламени Божественного Света, излучаемого Новой Исповедницей… к сожалению, для его полного сожжения нужно было гораздо больше энергии, чем Мария могла дать, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье.
Великая княжна отключилась спустя два с половиной часа. Шарлотта и Жанна освободили её от верёвок, сняли с кола и уложили на лавку. Баронесса подошла к Марии и положила руки ей на голову.
На этот раз ей пришлось возиться долго – более четверти часа. Неудивительно – полностью восстановить разрушенные колом внутренние органы – это не последствия порки даже кнутом вылечить… и даже не ожоги.
Однако она восстановила полностью – как и ожидала Жанна. Великую княжну вернули в сознание, накормили (очень вкусно и очень сытно) … и отправили в душ и спать в нормальную постель.
Ибо её только что вернули в прямом смысле с того света, полностью устранив несовместимые с жизнью повреждения внутренних органов. А уже на следующий день её ожидал последний аккорд. Распятие, смерть (хоть и клиническая, но всё равно смерть) … и воскресение из мёртвых.
Только так можно было добить притаившееся под землёй инфернальное Зло.
Scribo, ergo sum
-
RolandVT
- Posts: 33137
- Joined: Fri Feb 09, 2024 10:42 am
- Has thanked: 618 times
- Been thanked: 9650 times
Анна-Мария. Живая антенна
28 ноября 1941 года
Киллили, Ирландия
Жанна многократно видела посажение на кол – и на Ближнем Востоке, и в Польше, и в Пьемонте… много, где, на самом деле (она присутствовала при казнях и Ивана Заруцкого, и Степана Глебова). Но более всего – что неудивительно – в Валахии, которой правил знаменитый Влад III Дракула по прозвищу Цепеш.
Он получил это прозвище потому, что его любимой казнью якобы было посажение на кол… что было не совсем так. Он и в кипятке варил, и живьём сжигал, и кожу сдирал заживо…
Жанна была лично знакома с Владом. Он, разумеется, не знал её настоящее имя, но знал, что за ней стоит достаточно серьёзная Сила, чтобы обращаться с ней уважительно, вежливо и предупредительно.
У них были общие интересы – оба стремились любой ценой предотвратить уничтожение христианской цивилизации мусульманскими ордами и каждый защищал Европу как умел. Влад умел так, как умел.
Жанна никогда не считала, что цель оправдывает средства – она их определяет. И не считала себя вправе давать советы Владу, что делать и чего не делать. О чём ему прямо и заявила, когда он спросил её, что она думает по поводу его политики в области смертной казни и вообще наказаний.
Она пожала плечами: «Я женщина, француженка и католичка. Ты мужчина, румын и православный. Я родилась, выросла и живу во Франции - ты правишь Валахией. Это абсолютно разные страны, народы, религии, культуры… поэтому я не считаю себя вправе ни оценивать твои действия, ни что-то тебе советовать…»
Влад довольно кивнул - и щедро одарил гостью (она до сих пор иногда носила подаренную им ювелирку XV столетия).
Посажение на кол было особенно популярно на Ближнем Востоке (Влад его импортировал из Османской империи). Что совершенно неудивительно, ибо (вопреки некоторым художественным произведениям на эту тему), кол всегда вводился в задний проход. А именно в этом регионе анальный секс был наиболее распространён... как и гомосексуальные отношения.
Впрочем, на кол сажали едва ли не повсеместно, хотя и во много меньших масштабах, чем в вышеупомянутом регионе. И в Азии, и в Африке, и в Центральной Америке (!!) и в Европе, которая, судя по всему, позаимствовала этот вид смертной казни у мусульман. В Германии таким образом казнили матерей, виновных в детоубийстве (по мнению Жанны, и очень правильно делали).
В России сажали на кол вплоть до середины XVIII века (в основном, при Иване Грозном и Петре Великом). В XIX веке посажение на кол по-прежнему практиковали в Сиаме, Персии и в Османской империи, где в 30-х годах такого рода казни совершались публично.
Вот лишь одно из свидетельств очевидца «османских практик»:
«В варварских государствах, особенно в Алжире, Тунисе, Триполи и Сали, где обитает множество пиратов, если человека обвиняют в большом количестве преступлений, то его [или её – женщин тоже казнили таким способом] сажают на кол.
Ему в задний проход вставляют заостренный кол, затем с силой пронзают им его тело, иногда до головы, иногда сквозь глотку. Затем кол устанавливают и закрепляют в земле, так что корчащуюся жертву, в невообразимой агонии, могут видеть все. Муки продолжаются несколько дней…»
Посажение на кол широко применялось ещё в Древнем Египте и.. правильно, в не менее глубокой древности на Ближнем Востоке. Первые упоминания об этом способе казни относятся к началу II тысячелетия до н. э.
Самым первым из известных ныне является статья свода законов Хаммурапи (примерно 1700 г. до н.э.), в которой говорится, что такой казни подлежит женщина, убившая мужа, чтобы выйти замуж за любовника.
Известна она была и римлянам, хотя особого распространения в Древнем Риме не получила. Ибо там прижился другой жуткий способ казни – распятие, а римляне не любили вариативность в таких вопросах.
Широкое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было обычным наказанием для жителей взбунтовавшихся городов. Применялась эта казнь по ассирийскому праву и в качестве наказания женщин за аборт.
Который совершенно справедливо считался детоубийством, ибо уже тогда было известно, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия, а также за ряд особо тяжких преступлений (бандитизм и всё такое прочее).
В так называемом Законе Ману, древнем своде религиозных и гражданских законов индийского общества, среди семи видов смертной казни сажание на кол занимало первое место.
В Европе эта казнь была впервые применена по приказу... женщины. Фредегонды, королевы франков, сначала наложницы, а затем жены Хильперика I, меровингского короля Нейстрии (франкского государства, столицей которого был Париж). Что характерно, умертвив предыдущую супругу, вестготку Галесвинту.
Поэтому совершенно неудивительно, что по приказу Фредегонды на кол посадили молодую и очень красивую знатную девушку (правда, говорят, что очень даже было за что).
Впрочем, Фредегонда вообще отличалась какой-то патологической жестокостью, особенно по отношению к женщинам. Одних сажала на кол, других колесовала, третьих разрубала на куски, четвёртых вообще живьём на костре сжигала...
Как и при распятии, приговоренного заставляли отнести кол к месту казни. Затем опуститься на колени в удобную для палача позу, фиксировали так, что он не мог даже пошевельнуться, и надрезали ножом задний проход.
После чего огромной деревянной колотушкой вбивали в казнимого кол (фактически «нанизывая» на этот жуткий дивайс), после чего устанавливали кол вертикально, позволяя силе тяжести, судорогам и тщетным попыткам казнимого освободиться, загонять кол все глубже в тело жертвы.
Посажение на кол применялось на территории Речи Посполитой (пока в XVIII веке его не отменили «российские оккупанты»), особенно во время войн с казаками. Испанские конкистадоры сажали на кол пленных и (особенно) лидеров индейцев во время конкисты, так, например, по некоторым данным, был казнён вождь арауканов Кауполикана. Впрочем, сожжение живьём было в тех краях в т о время существенно более популярно.
На Востоке часто женщине перед казнью набивали солью и перцем влагалище, чтобы усилить ее страдания.
Ещё в XIX веке эта казнь на удивление широко использовалось во вроде бы просвещённой Европе. Во время войны в Испании наполеоновские войска (официально армия самой просвещённой нации на планете) сажали на кол испанских патриотов. Те предсказуемо платили им тем же.
Техника сажания на кол во всем мире была практически идентична, за исключением нескольких деталей. Приговоренного клали на живот на землю, разводили ноги и либо закрепляли их неподвижно, либо их держали палачи, а руки связывали за спиной.
В некоторых случаях в зависимости от диаметра кола анус предварительно смазывали маслом или надрезали ножом. Палач обеими руками вводил кол так глубоко, как мог, а потом загонял его внутрь с помощью огромной деревянной колотушки (киянки). Или даже кувалды.
Кол, введенный в тело на пятьдесят – шестьдесят сантиметров, затем ставили вертикально в заранее подготовленную лунку. Смерть наступала чрезвычайно медленно, и потому казнимый испытывал неописуемые мучения.
Посажение на кол было удобно тем, что казнь совершалась, по сути, сама собой и после, собственно, посажения более не требовала участия палача. Кол все глубже проникал в жертву под действием ее веса, пока наконец не вылезал из подмышки, груди, спины или живота в зависимости от заданного направления.
Нередко смерть наступала спустя несколько дней. Один боярин, посаженный на кол по приказу Ивана IV, промучился целых два дня. Позднее в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков, один из виднейших предводителей казачества в эпоху Смуты Иван Заруцкий.
Персы, китайцы, бирманцы и жители Сиама (ныне Таиланда) заостренному колу предпочитали тонкий с закругленным концом, наносивший минимальные повреждения внутренним органам.
Кол не протыкал и не разрывал их, а раздвигал и оттеснял, проникая вглубь. Смерть всё равно наступала, разумеется, но казнь могла продлиться несколько дней, что с точки зрения назидательности считалось весьма полезным.
На колу с закругленным наконечником казнили 23-летнего студента медресе Сулеймана Хаби в 1800 году за то, что он зарезал кинжалом генерала Клебера, главнокомандующего французскими войсками в Египте после отплытия Бонапарта во Францию. Просвещённые французы явно испытывали просто болезненное влечение к этому виду казни...
Жанна получила первоклассное медицинское образование – ибо и служба этого требовала, и времени у неё было… хоть залейся. И потому очень хорошо представляла, что происходит внутри человека (и будет происходить внутри Марии) при посажении на кол.
Всё начинается с того, что кол разрывает промежность и проходит через таз женщины. Затем повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин (то есть, у великой княжны) - ещё и детородные органы.
Двигаясь всё выше и выше внутри человеческого тела, дьявольский дивайс разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
Пройдя через кишечник, кол отклоняется к передней части позвоночника в области поясницы, и скользит по его поверхности, постепенно достигая верхней части брюшной полости и поражая желудок, печень, и поджелудочную железу.
Поднимаясь всё выше и выше, кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку, повреждая сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею. Если не вставить в кол горизонтальную перекладину, кол пройдёт сквозь горло и выйдет наружу либо через горло, либо через рот (последнее потребует от палача немалого искусства).
Если перекладина предусмотрительно вставлена, казнимая реально садится на кол. Формально, конечно, на перекладину, но всё равно фактически на кол. И потому кол останавливается чуть ниже горла, даже не особо мешая дышать.
Это если использовать заострённый кол. Кол с закруглённым (затуплённым) концом намного менее разрушительный… но Жанна всё равно решительно не понимала, как Лилит полностью восстановит тело Марии после такого.
Впрочем, она вообще мало что понимала в метагомах… а вот с Шеннон Кин общалась… причём близко общалась. И потому не имела никаких оснований сомневаться в том, что таки восстановит. Полностью. В считанные минуты.
Для посажения на кол было предсказуемо выделено отдельное помещение (остаточное Зло занимало всё подземелье под подвальными помещениями бывшего приюта, поэтому доступ к нему имелся).
В помещении (не менее предсказуемо) обнаружились кол на платформе и станок… такие обычно используются для фиксации в коленно-локтевой при порке. Только на этот раз станок был сконструирован так, чтобы максимально облегчить палачу (то есть, Шарлотте Корде) вбивание кола в задний проход Марии. Длинный кол и огромная колотушка прилагались.
Шарлотта спросила великую княжну: «Станок… или сама сядешь?»
Мария уверенно ответила: «Сама… это красиво и достойно – а станок… позорно и совсем не эстетично…». Явно хотела добавить: «… и не эротично», но промолчала.
Шарлотта кивнула – и указала Марии на платформу в центре… ну, конечно же, символа Чёрного Солнца (кто бы сомневался). На платформе располагались табурет (для Новой Исповедницы) и помост (для палачей – в этом варианте Шарлотте была нужна ассистентка). И, разумеется, кол.
Цилиндрической формы кол диаметром в два… или даже три дюйма и высотой… нет, наверное, всё же где-то в сто семьдесят сантиметров был выточен явно профессионалом на токарном станке из особо прочного дерева.
Впрочем, вполне возможно, что материал был всё-таки не совсем натуральным, ибо уж очень высокими были требования к прочности и долговечности. Поэтому Жанна (по долгу службы знакомая с авиационными материалами) подозревала, что кол был выполнен не из натурального дерева, а из дельта-древесины.
Которая получается из обычной древесины (берёзового шпона, если быть более точным) путём пропитки оного фенол- или крезолоформальдегидной смолой с последующим горячим прессованием под высоким давлением.
В результате получается материал, всего вдвое более плотный (и, следовательно, лишь вдвое тяжелее), чем собственно древесина, но несравнимо более прочный - прочнее, чем многие алюминиевые сплавы.
Кроме того, он практически не горит, обладает абсолютной стойкостью к поражению грибком (гнили) и имеет длительный срок службы без потери качеств (десятки лет), причём даже в весьма неблагоприятных условиях.
Поэтому неудивительно, что в СССР (в котором до войны большевикам так и не удалось наладить производство авиационного дюралюминия в необходимых количествах) дельта-древесина широко применялась а авиастроении.
В частности, в конструкции довольно распространённого (советские авиазаводы наклепали аж 6528 штук) истребителя ЛАГГ-3 – не особо удачного, но существенно более живучего, чем его более удачный современник Як-1. Тем не менее, получившего (по ряду причин) обидное прозвище ЛАкированный Гарантированный Гроб.
Или же из британского аналога, который был главным элементом новейшего скоростного бомбера Москито (он даже ещё не пошёл в массовое производство).
В конструкции самолёта была применена толстая трёхслойная обшивка с внешними слоями из фанеры и внутренним из бальсы с еловыми вставками для прочности что позволило достичь требуемой прочности при малом весе.
Немецкие радары были не в состоянии своевременно засекать приближающийся Москито, так как у этого самолёта металлическими были только двигатели, стойки шасси, мотогондолы и некоторые элементы управления.
На высоте примерно сорок сантиметров от наконечника (кол должен был дойти примерно до горла Марии) в кол была вставлена узкая – шириной в четыре дюйма – плоская перпендикулярная планка (перекладина) толщиной в пару дюймов. Сделанная из того же материала, что и собственно кол.
Длина планки составляла полметра… в общем, этой доски (если называть вещи своими именами) было вполне достаточно, чтобы в самом прямом смысле усадить Новую Исповедницу на кол – и остановить продвижение кола внутрь её тела.
Толщина кола примерно соответствовала обычному анальному фаллоимитатору. Конец дивайса был закруглённым из тех же соображений. Ибо в этом случае повреждения внутренних органов женщины минимальны – и потому у Баронессы будет меньше работы по восстановлению тела Марии после… действа.
Несмотря на закруглённый конец, кол непреодолимо напоминал Жанне штыревую радиоантенну. Так оно и было, ибо Новая Исповедница садилась на кол именно для того, чтобы превратиться в канал живительной и спасительной энергии Вриль максимальной мощности.
Вопреки распространённому заблуждению (и содержанию танатофильских порнорассказов), кол никогда не вводили во влагалище женщины – только в анус. Ибо введённый во влагалище кол гарантировал очень быструю – буквально в течение нескольких минут – смерть от обильного маточного кровотечения. Что в корне противоречило основополагающей цели этой сатанинской казни.
Шарлотта, Жанна и Мария (последняя не без нескрываемого страха – и даже лёгкого ужаса) поднялись на платформу. Шарлотта спокойно начала инструктаж:
«Выглядит это гораздо страшнее, чем является на самом деле. Далеко не так страшен кол, как его малюют… что ты очень скоро почувствуешь…»
Перевела дух – и уверено продолжила:
«Конечно, тебе будет больно, очень больно, нестерпимо больно… хотя больше страшно, чем больно… но очень недолго, пока ты не сядешь на планку и несколько минут после. А затем ты испытаешь ни с чем не сравнимое блаженство»
И неожиданно лукаво осведомилась: «Ты же ведь любишь анальный секс?»
«Люблю» - честно призналась Мария. Шарлотта продолжила:
«На самом деле, посажение на кол – это экстремальный анальный секс длительностью… пока не отключишься. Ты не кончишь – да от анального секса и не кончают… но будешь так летать, что потом захочешь снова, и снова…»
«Из-за потока энергии Вриль?». Шарлотта кивнула. Мария вздохнула – и решительно поднялась на табурет. Француженка связала ей руки за спиной и нежно и ласково, но надёжно взяла её за плечи.
«Что я должна сделать?» - осведомилась великая княжна. Шарлотта спокойно ответила: «Присесть на кол… пока что просто присесть… держи тело строго вертикально… будет больно, но вполне терпимо…»
Мария кивнула, повернулась спиной к дивайсу и решительно присела на него.
«Чуть глубже» - приказала француженка. Мария вздохнула – и принялась (с помощью Шарлотты) насаживать себя на кол, морщась от (пока) лёгкой боли.
Француженка покачала головой: «Расслабься. Тебе нужно раскрыться изнутри для инструмента... даже в некотором роде подружиться с ним, чтобы помочь ему войти в тебя и сделать свою работу…»
«Я постараюсь» - не без труда улыбнулась Мария. Шарлотта предупредил:
«Сейчас тебе будет больно. Очень больно. Мы тебя насадим на кол так, чтобы ты уже не смогла с него слезть без посторонней помощи. Чтобы ты не сорвалась с него во время ... основного действа...». И добавила: «Держи тело строго вертикально, чтобы кол вошёл так, как должен войти...»
Мария снова кивнула. Жанна крепок взяла её за плечи (чтобы она сохраняла строго вертикальное положение), а Шарлотта сначала аккуратно, а затем очень резко – и очень умело - надавила на них сверху.
Великая княжна закричала – скорее, впрочем, от неожиданности, чем от боли. Хотя кол явно вошёл в неё достаточно глубоко, чтобы причинить ей действительно очень сильную боль.
«Всё девочка, всё» - успокоила её Шарлотта. «Всё уже случилось – первый важнейший шаг сделан… теперь ты уже с него не соскочишь, даже если очень захочешь...»
Морщась от сильной (хотя пока ещё вполне терпимой) боли, Мария покачала головой: «Не захочу. Я хочу, чтобы он вошёл в меня... насколько нужно...»
Француженка кивнула: «Вот и отлично». И объяснила ей, что она должна будет сделать дальше.
«Сейчас тебе нужно будет – по моей команде – закинуть ноги за кол и свести их в лодыжках. И держать их так всё время, пока мы будем помогать тебе медленно и аккуратно опуститься на кол и сесть на горизонтальную планку...»
Она кивнула: «Поняла». Шарлотта объяснила: «Концентрация на лодыжках существенно облегчит тебе посажение – тебе будет несколько менее больно…»
И наставительным тоном продолжила: «Для тебя сейчас самое главное - расслабиться, раскрыться и помочь дивайсу войти в тебя. И ни в коем случае не дёргаться... для этого я и прошу тебя свести ноги…»
Мария снова кивнула. «Ноги назад» - скомандовала Шарлотта.
Великая княжна быстро закинула ноги за кол, сведя их в лодыжках.
Француженка шепнула ей на ухо: «Потерпи, девочка. Тебе сейчас будет просто жутко больно, но опускаться на кол нужно медленно и аккуратно... и строго вертикально…»
Всё тело Марии задрожало – и предсказуемо сильно дрожала всё то время, пока Жанна и Шарлотта медленно и аккуратно опускали её на кол… точнее, помогали ей опуститься. Однако не кричала – только очень тяжело дышала и громко стонала. Наконец первый этап действа закончился – Мария прочно села на поперечную деревянную планку.
Француженка нагнулась, быстро стянула ноги Арлетты в щиколотках, затем поднялся и стала внимательно смотреть на неё. Минут пять было совершенно очевидно, что ей просто чудовищно больно (хотя она всё же не закричала) … как и то, что боль эта быстро стихала.
А потом… потом она словно озарилась тёплым, мягким, нежным, добрым и очень любящим светом. Открыла глаза, глубоко вздохнула – и прошептала:
«Как хорошо… господи, как же мне сейчас хорошо… мне никогда так хорошо не было… вообще никогда». Снова глубоко вздохнула – и объяснила:
«Когда я садилась и первые минуты… я вообще не поняла, как я это выдержала. Чуть не умерла от боли – но даже сознание не потеряла…»
Снова глубоко вздохнула – и продолжила:
«… а сейчас мне просто хорошо. Больно… да, очень больно, во всём теле больно… но терпимо. Сексуальное возбуждение сильное очень…»
Ибо это действительно экстремальный анальный секс – с мега-фаллосом.
«… но оно мягкое и какое-то… целомудренное»
Глубоко вздохнула – и улыбнулась: «Не знаю, что и как дальше будет – мне ведь до отключки сидеть – вечность целую… но сейчас мне просто сказочно хорошо…»
Шарлотта нежно погладила её по голове:
«Ты молодец – ты просто молодец. Образцово… просто идеально села на кол – не сомневаюсь, что дальше всё будет хорошо…»
«Спасибо» - не без труда произнесла Мария. Ибо ей было действительно очень больно. Нечеловечески больно…
Жанна внутренним зрением увидела совершенно предсказуемую картину. Великая княжна – именно благодаря этой нечеловеческой боли - превратилась в настолько мощную антенну… по сути, генератор энергии Вриль, что остаточное Зло быстро умирало.
Сгорало в пламени Божественного Света, излучаемого Новой Исповедницей… к сожалению, для его полного сожжения нужно было гораздо больше энергии, чем Мария могла дать, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье.
Великая княжна отключилась спустя два с половиной часа. Шарлотта и Жанна освободили её от верёвок, сняли с кола и уложили на лавку. Баронесса подошла к Марии и положила руки ей на голову.
На этот раз ей пришлось возиться долго – более четверти часа. Неудивительно – полностью восстановить разрушенные колом внутренние органы – это не последствия порки даже кнутом вылечить… и даже не ожоги.
Однако она восстановила полностью – как и ожидала Жанна. Великую княжну вернули в сознание, накормили (очень вкусно и очень сытно) … и отправили в душ и спать в нормальную постель.
Ибо её только что вернули в прямом смысле с того света, полностью устранив несовместимые с жизнью повреждения внутренних органов. А уже на следующий день её ожидал последний аккорд. Распятие, смерть (хоть и клиническая, но всё равно смерть) … и воскресение из мёртвых.
Только так можно было добить притаившееся под землёй инфернальное Зло.
Киллили, Ирландия
Жанна многократно видела посажение на кол – и на Ближнем Востоке, и в Польше, и в Пьемонте… много, где, на самом деле (она присутствовала при казнях и Ивана Заруцкого, и Степана Глебова). Но более всего – что неудивительно – в Валахии, которой правил знаменитый Влад III Дракула по прозвищу Цепеш.
Он получил это прозвище потому, что его любимой казнью якобы было посажение на кол… что было не совсем так. Он и в кипятке варил, и живьём сжигал, и кожу сдирал заживо…
Жанна была лично знакома с Владом. Он, разумеется, не знал её настоящее имя, но знал, что за ней стоит достаточно серьёзная Сила, чтобы обращаться с ней уважительно, вежливо и предупредительно.
У них были общие интересы – оба стремились любой ценой предотвратить уничтожение христианской цивилизации мусульманскими ордами и каждый защищал Европу как умел. Влад умел так, как умел.
Жанна никогда не считала, что цель оправдывает средства – она их определяет. И не считала себя вправе давать советы Владу, что делать и чего не делать. О чём ему прямо и заявила, когда он спросил её, что она думает по поводу его политики в области смертной казни и вообще наказаний.
Она пожала плечами: «Я женщина, француженка и католичка. Ты мужчина, румын и православный. Я родилась, выросла и живу во Франции - ты правишь Валахией. Это абсолютно разные страны, народы, религии, культуры… поэтому я не считаю себя вправе ни оценивать твои действия, ни что-то тебе советовать…»
Влад довольно кивнул - и щедро одарил гостью (она до сих пор иногда носила подаренную им ювелирку XV столетия).
Посажение на кол было особенно популярно на Ближнем Востоке (Влад его импортировал из Османской империи). Что совершенно неудивительно, ибо (вопреки некоторым художественным произведениям на эту тему), кол всегда вводился в задний проход. А именно в этом регионе анальный секс был наиболее распространён... как и гомосексуальные отношения.
Впрочем, на кол сажали едва ли не повсеместно, хотя и во много меньших масштабах, чем в вышеупомянутом регионе. И в Азии, и в Африке, и в Центральной Америке (!!) и в Европе, которая, судя по всему, позаимствовала этот вид смертной казни у мусульман. В Германии таким образом казнили матерей, виновных в детоубийстве (по мнению Жанны, и очень правильно делали).
В России сажали на кол вплоть до середины XVIII века (в основном, при Иване Грозном и Петре Великом). В XIX веке посажение на кол по-прежнему практиковали в Сиаме, Персии и в Османской империи, где в 30-х годах такого рода казни совершались публично.
Вот лишь одно из свидетельств очевидца «османских практик»:
«В варварских государствах, особенно в Алжире, Тунисе, Триполи и Сали, где обитает множество пиратов, если человека обвиняют в большом количестве преступлений, то его [или её – женщин тоже казнили таким способом] сажают на кол.
Ему в задний проход вставляют заостренный кол, затем с силой пронзают им его тело, иногда до головы, иногда сквозь глотку. Затем кол устанавливают и закрепляют в земле, так что корчащуюся жертву, в невообразимой агонии, могут видеть все. Муки продолжаются несколько дней…»
Посажение на кол широко применялось ещё в Древнем Египте и.. правильно, в не менее глубокой древности на Ближнем Востоке. Первые упоминания об этом способе казни относятся к началу II тысячелетия до н. э.
Самым первым из известных ныне является статья свода законов Хаммурапи (примерно 1700 г. до н.э.), в которой говорится, что такой казни подлежит женщина, убившая мужа, чтобы выйти замуж за любовника.
Известна она была и римлянам, хотя особого распространения в Древнем Риме не получила. Ибо там прижился другой жуткий способ казни – распятие, а римляне не любили вариативность в таких вопросах.
Широкое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было обычным наказанием для жителей взбунтовавшихся городов. Применялась эта казнь по ассирийскому праву и в качестве наказания женщин за аборт.
Который совершенно справедливо считался детоубийством, ибо уже тогда было известно, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия, а также за ряд особо тяжких преступлений (бандитизм и всё такое прочее).
В так называемом Законе Ману, древнем своде религиозных и гражданских законов индийского общества, среди семи видов смертной казни сажание на кол занимало первое место.
В Европе эта казнь была впервые применена по приказу... женщины. Фредегонды, королевы франков, сначала наложницы, а затем жены Хильперика I, меровингского короля Нейстрии (франкского государства, столицей которого был Париж). Что характерно, умертвив предыдущую супругу, вестготку Галесвинту.
Поэтому совершенно неудивительно, что по приказу Фредегонды на кол посадили молодую и очень красивую знатную девушку (правда, говорят, что очень даже было за что).
Впрочем, Фредегонда вообще отличалась какой-то патологической жестокостью, особенно по отношению к женщинам. Одних сажала на кол, других колесовала, третьих разрубала на куски, четвёртых вообще живьём на костре сжигала...
Как и при распятии, приговоренного заставляли отнести кол к месту казни. Затем опуститься на колени в удобную для палача позу, фиксировали так, что он не мог даже пошевельнуться, и надрезали ножом задний проход.
После чего огромной деревянной колотушкой вбивали в казнимого кол (фактически «нанизывая» на этот жуткий дивайс), после чего устанавливали кол вертикально, позволяя силе тяжести, судорогам и тщетным попыткам казнимого освободиться, загонять кол все глубже в тело жертвы.
Посажение на кол применялось на территории Речи Посполитой (пока в XVIII веке его не отменили «российские оккупанты»), особенно во время войн с казаками. Испанские конкистадоры сажали на кол пленных и (особенно) лидеров индейцев во время конкисты, так, например, по некоторым данным, был казнён вождь арауканов Кауполикана. Впрочем, сожжение живьём было в тех краях в т о время существенно более популярно.
На Востоке часто женщине перед казнью набивали солью и перцем влагалище, чтобы усилить ее страдания.
Ещё в XIX веке эта казнь на удивление широко использовалось во вроде бы просвещённой Европе. Во время войны в Испании наполеоновские войска (официально армия самой просвещённой нации на планете) сажали на кол испанских патриотов. Те предсказуемо платили им тем же.
Техника сажания на кол во всем мире была практически идентична, за исключением нескольких деталей. Приговоренного клали на живот на землю, разводили ноги и либо закрепляли их неподвижно, либо их держали палачи, а руки связывали за спиной.
В некоторых случаях в зависимости от диаметра кола анус предварительно смазывали маслом или надрезали ножом. Палач обеими руками вводил кол так глубоко, как мог, а потом загонял его внутрь с помощью огромной деревянной колотушки (киянки). Или даже кувалды.
Кол, введенный в тело на пятьдесят – шестьдесят сантиметров, затем ставили вертикально в заранее подготовленную лунку. Смерть наступала чрезвычайно медленно, и потому казнимый испытывал неописуемые мучения.
Посажение на кол было удобно тем, что казнь совершалась, по сути, сама собой и после, собственно, посажения более не требовала участия палача. Кол все глубже проникал в жертву под действием ее веса, пока наконец не вылезал из подмышки, груди, спины или живота в зависимости от заданного направления.
Нередко смерть наступала спустя несколько дней. Один боярин, посаженный на кол по приказу Ивана IV, промучился целых два дня. Позднее в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков, один из виднейших предводителей казачества в эпоху Смуты Иван Заруцкий.
Персы, китайцы, бирманцы и жители Сиама (ныне Таиланда) заостренному колу предпочитали тонкий с закругленным концом, наносивший минимальные повреждения внутренним органам.
Кол не протыкал и не разрывал их, а раздвигал и оттеснял, проникая вглубь. Смерть всё равно наступала, разумеется, но казнь могла продлиться несколько дней, что с точки зрения назидательности считалось весьма полезным.
На колу с закругленным наконечником казнили 23-летнего студента медресе Сулеймана Хаби в 1800 году за то, что он зарезал кинжалом генерала Клебера, главнокомандующего французскими войсками в Египте после отплытия Бонапарта во Францию. Просвещённые французы явно испытывали просто болезненное влечение к этому виду казни...
Жанна получила первоклассное медицинское образование – ибо и служба этого требовала, и времени у неё было… хоть залейся. И потому очень хорошо представляла, что происходит внутри человека (и будет происходить внутри Марии) при посажении на кол.
Всё начинается с того, что кол разрывает промежность и проходит через таз женщины. Затем повреждает нижний отдел мочевой системы (мочевой пузырь), а у женщин (то есть, у великой княжны) - ещё и детородные органы.
Двигаясь всё выше и выше внутри человеческого тела, дьявольский дивайс разрывает брыжейку тонкой кишки, пробиваясь сквозь кишки и накопления пищи в брюшной полости.
Пройдя через кишечник, кол отклоняется к передней части позвоночника в области поясницы, и скользит по его поверхности, постепенно достигая верхней части брюшной полости и поражая желудок, печень, и поджелудочную железу.
Поднимаясь всё выше и выше, кол прорывает диафрагму и проникает в грудную клетку, повреждая сердце и центральные кровеносные сосуды, а затем легкие, бронхи и трахею. Если не вставить в кол горизонтальную перекладину, кол пройдёт сквозь горло и выйдет наружу либо через горло, либо через рот (последнее потребует от палача немалого искусства).
Если перекладина предусмотрительно вставлена, казнимая реально садится на кол. Формально, конечно, на перекладину, но всё равно фактически на кол. И потому кол останавливается чуть ниже горла, даже не особо мешая дышать.
Это если использовать заострённый кол. Кол с закруглённым (затуплённым) концом намного менее разрушительный… но Жанна всё равно решительно не понимала, как Лилит полностью восстановит тело Марии после такого.
Впрочем, она вообще мало что понимала в метагомах… а вот с Шеннон Кин общалась… причём близко общалась. И потому не имела никаких оснований сомневаться в том, что таки восстановит. Полностью. В считанные минуты.
Для посажения на кол было предсказуемо выделено отдельное помещение (остаточное Зло занимало всё подземелье под подвальными помещениями бывшего приюта, поэтому доступ к нему имелся).
В помещении (не менее предсказуемо) обнаружились кол на платформе и станок… такие обычно используются для фиксации в коленно-локтевой при порке. Только на этот раз станок был сконструирован так, чтобы максимально облегчить палачу (то есть, Шарлотте Корде) вбивание кола в задний проход Марии. Длинный кол и огромная колотушка прилагались.
Шарлотта спросила великую княжну: «Станок… или сама сядешь?»
Мария уверенно ответила: «Сама… это красиво и достойно – а станок… позорно и совсем не эстетично…». Явно хотела добавить: «… и не эротично», но промолчала.
Шарлотта кивнула – и указала Марии на платформу в центре… ну, конечно же, символа Чёрного Солнца (кто бы сомневался). На платформе располагались табурет (для Новой Исповедницы) и помост (для палачей – в этом варианте Шарлотте была нужна ассистентка). И, разумеется, кол.
Цилиндрической формы кол диаметром в два… или даже три дюйма и высотой… нет, наверное, всё же где-то в сто семьдесят сантиметров был выточен явно профессионалом на токарном станке из особо прочного дерева.
Впрочем, вполне возможно, что материал был всё-таки не совсем натуральным, ибо уж очень высокими были требования к прочности и долговечности. Поэтому Жанна (по долгу службы знакомая с авиационными материалами) подозревала, что кол был выполнен не из натурального дерева, а из дельта-древесины.
Которая получается из обычной древесины (берёзового шпона, если быть более точным) путём пропитки оного фенол- или крезолоформальдегидной смолой с последующим горячим прессованием под высоким давлением.
В результате получается материал, всего вдвое более плотный (и, следовательно, лишь вдвое тяжелее), чем собственно древесина, но несравнимо более прочный - прочнее, чем многие алюминиевые сплавы.
Кроме того, он практически не горит, обладает абсолютной стойкостью к поражению грибком (гнили) и имеет длительный срок службы без потери качеств (десятки лет), причём даже в весьма неблагоприятных условиях.
Поэтому неудивительно, что в СССР (в котором до войны большевикам так и не удалось наладить производство авиационного дюралюминия в необходимых количествах) дельта-древесина широко применялась а авиастроении.
В частности, в конструкции довольно распространённого (советские авиазаводы наклепали аж 6528 штук) истребителя ЛАГГ-3 – не особо удачного, но существенно более живучего, чем его более удачный современник Як-1. Тем не менее, получившего (по ряду причин) обидное прозвище ЛАкированный Гарантированный Гроб.
Или же из британского аналога, который был главным элементом новейшего скоростного бомбера Москито (он даже ещё не пошёл в массовое производство).
В конструкции самолёта была применена толстая трёхслойная обшивка с внешними слоями из фанеры и внутренним из бальсы с еловыми вставками для прочности что позволило достичь требуемой прочности при малом весе.
Немецкие радары были не в состоянии своевременно засекать приближающийся Москито, так как у этого самолёта металлическими были только двигатели, стойки шасси, мотогондолы и некоторые элементы управления.
На высоте примерно сорок сантиметров от наконечника (кол должен был дойти примерно до горла Марии) в кол была вставлена узкая – шириной в четыре дюйма – плоская перпендикулярная планка (перекладина) толщиной в пару дюймов. Сделанная из того же материала, что и собственно кол.
Длина планки составляла полметра… в общем, этой доски (если называть вещи своими именами) было вполне достаточно, чтобы в самом прямом смысле усадить Новую Исповедницу на кол – и остановить продвижение кола внутрь её тела.
Толщина кола примерно соответствовала обычному анальному фаллоимитатору. Конец дивайса был закруглённым из тех же соображений. Ибо в этом случае повреждения внутренних органов женщины минимальны – и потому у Баронессы будет меньше работы по восстановлению тела Марии после… действа.
Несмотря на закруглённый конец, кол непреодолимо напоминал Жанне штыревую радиоантенну. Так оно и было, ибо Новая Исповедница садилась на кол именно для того, чтобы превратиться в канал живительной и спасительной энергии Вриль максимальной мощности.
Вопреки распространённому заблуждению (и содержанию танатофильских порнорассказов), кол никогда не вводили во влагалище женщины – только в анус. Ибо введённый во влагалище кол гарантировал очень быструю – буквально в течение нескольких минут – смерть от обильного маточного кровотечения. Что в корне противоречило основополагающей цели этой сатанинской казни.
Шарлотта, Жанна и Мария (последняя не без нескрываемого страха – и даже лёгкого ужаса) поднялись на платформу. Шарлотта спокойно начала инструктаж:
«Выглядит это гораздо страшнее, чем является на самом деле. Далеко не так страшен кол, как его малюют… что ты очень скоро почувствуешь…»
Перевела дух – и уверено продолжила:
«Конечно, тебе будет больно, очень больно, нестерпимо больно… хотя больше страшно, чем больно… но очень недолго, пока ты не сядешь на планку и несколько минут после. А затем ты испытаешь ни с чем не сравнимое блаженство»
И неожиданно лукаво осведомилась: «Ты же ведь любишь анальный секс?»
«Люблю» - честно призналась Мария. Шарлотта продолжила:
«На самом деле, посажение на кол – это экстремальный анальный секс длительностью… пока не отключишься. Ты не кончишь – да от анального секса и не кончают… но будешь так летать, что потом захочешь снова, и снова…»
«Из-за потока энергии Вриль?». Шарлотта кивнула. Мария вздохнула – и решительно поднялась на табурет. Француженка связала ей руки за спиной и нежно и ласково, но надёжно взяла её за плечи.
«Что я должна сделать?» - осведомилась великая княжна. Шарлотта спокойно ответила: «Присесть на кол… пока что просто присесть… держи тело строго вертикально… будет больно, но вполне терпимо…»
Мария кивнула, повернулась спиной к дивайсу и решительно присела на него.
«Чуть глубже» - приказала француженка. Мария вздохнула – и принялась (с помощью Шарлотты) насаживать себя на кол, морщась от (пока) лёгкой боли.
Француженка покачала головой: «Расслабься. Тебе нужно раскрыться изнутри для инструмента... даже в некотором роде подружиться с ним, чтобы помочь ему войти в тебя и сделать свою работу…»
«Я постараюсь» - не без труда улыбнулась Мария. Шарлотта предупредил:
«Сейчас тебе будет больно. Очень больно. Мы тебя насадим на кол так, чтобы ты уже не смогла с него слезть без посторонней помощи. Чтобы ты не сорвалась с него во время ... основного действа...». И добавила: «Держи тело строго вертикально, чтобы кол вошёл так, как должен войти...»
Мария снова кивнула. Жанна крепок взяла её за плечи (чтобы она сохраняла строго вертикальное положение), а Шарлотта сначала аккуратно, а затем очень резко – и очень умело - надавила на них сверху.
Великая княжна закричала – скорее, впрочем, от неожиданности, чем от боли. Хотя кол явно вошёл в неё достаточно глубоко, чтобы причинить ей действительно очень сильную боль.
«Всё девочка, всё» - успокоила её Шарлотта. «Всё уже случилось – первый важнейший шаг сделан… теперь ты уже с него не соскочишь, даже если очень захочешь...»
Морщась от сильной (хотя пока ещё вполне терпимой) боли, Мария покачала головой: «Не захочу. Я хочу, чтобы он вошёл в меня... насколько нужно...»
Француженка кивнула: «Вот и отлично». И объяснила ей, что она должна будет сделать дальше.
«Сейчас тебе нужно будет – по моей команде – закинуть ноги за кол и свести их в лодыжках. И держать их так всё время, пока мы будем помогать тебе медленно и аккуратно опуститься на кол и сесть на горизонтальную планку...»
Она кивнула: «Поняла». Шарлотта объяснила: «Концентрация на лодыжках существенно облегчит тебе посажение – тебе будет несколько менее больно…»
И наставительным тоном продолжила: «Для тебя сейчас самое главное - расслабиться, раскрыться и помочь дивайсу войти в тебя. И ни в коем случае не дёргаться... для этого я и прошу тебя свести ноги…»
Мария снова кивнула. «Ноги назад» - скомандовала Шарлотта.
Великая княжна быстро закинула ноги за кол, сведя их в лодыжках.
Француженка шепнула ей на ухо: «Потерпи, девочка. Тебе сейчас будет просто жутко больно, но опускаться на кол нужно медленно и аккуратно... и строго вертикально…»
Всё тело Марии задрожало – и предсказуемо сильно дрожала всё то время, пока Жанна и Шарлотта медленно и аккуратно опускали её на кол… точнее, помогали ей опуститься. Однако не кричала – только очень тяжело дышала и громко стонала. Наконец первый этап действа закончился – Мария прочно села на поперечную деревянную планку.
Француженка нагнулась, быстро стянула ноги Арлетты в щиколотках, затем поднялся и стала внимательно смотреть на неё. Минут пять было совершенно очевидно, что ей просто чудовищно больно (хотя она всё же не закричала) … как и то, что боль эта быстро стихала.
А потом… потом она словно озарилась тёплым, мягким, нежным, добрым и очень любящим светом. Открыла глаза, глубоко вздохнула – и прошептала:
«Как хорошо… господи, как же мне сейчас хорошо… мне никогда так хорошо не было… вообще никогда». Снова глубоко вздохнула – и объяснила:
«Когда я садилась и первые минуты… я вообще не поняла, как я это выдержала. Чуть не умерла от боли – но даже сознание не потеряла…»
Снова глубоко вздохнула – и продолжила:
«… а сейчас мне просто хорошо. Больно… да, очень больно, во всём теле больно… но терпимо. Сексуальное возбуждение сильное очень…»
Ибо это действительно экстремальный анальный секс – с мега-фаллосом.
«… но оно мягкое и какое-то… целомудренное»
Глубоко вздохнула – и улыбнулась: «Не знаю, что и как дальше будет – мне ведь до отключки сидеть – вечность целую… но сейчас мне просто сказочно хорошо…»
Шарлотта нежно погладила её по голове:
«Ты молодец – ты просто молодец. Образцово… просто идеально села на кол – не сомневаюсь, что дальше всё будет хорошо…»
«Спасибо» - не без труда произнесла Мария. Ибо ей было действительно очень больно. Нечеловечески больно…
Жанна внутренним зрением увидела совершенно предсказуемую картину. Великая княжна – именно благодаря этой нечеловеческой боли - превратилась в настолько мощную антенну… по сути, генератор энергии Вриль, что остаточное Зло быстро умирало.
Сгорало в пламени Божественного Света, излучаемого Новой Исповедницей… к сожалению, для его полного сожжения нужно было гораздо больше энергии, чем Мария могла дать, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье.
Великая княжна отключилась спустя два с половиной часа. Шарлотта и Жанна освободили её от верёвок, сняли с кола и уложили на лавку. Баронесса подошла к Марии и положила руки ей на голову.
На этот раз ей пришлось возиться долго – более четверти часа. Неудивительно – полностью восстановить разрушенные колом внутренние органы – это не последствия порки даже кнутом вылечить… и даже не ожоги.
Однако она восстановила полностью – как и ожидала Жанна. Великую княжну вернули в сознание, накормили (очень вкусно и очень сытно) … и отправили в душ и спать в нормальную постель.
Ибо её только что вернули в прямом смысле с того света, полностью устранив несовместимые с жизнью повреждения внутренних органов. А уже на следующий день её ожидал последний аккорд. Распятие, смерть (хоть и клиническая, но всё равно смерть) … и воскресение из мёртвых.
Только так можно было добить притаившееся под землёй инфернальное Зло.
Scribo, ergo sum