Когда отец пал в бою, шестнадцатилетний Карл Густам Одрик смотрел в блестящий паркет тронного зала. Он не мог смотреть на короля из-за привитого отцом почтения к монарху. Король, в общем-то, тоже не смотрел на Одрика — он просто надел на него цепь со знаком его дома и нарек титулом его отца, сделав герцогом его родовых земель.
На обратном пути из королевского замка голова Одрика всё так же была опущена вниз: сначала на пыльную дорогу под ногами коня, потом на мокрую, а затем на засыпанную соломой.
— Мы подъезжаем к вашим владениям, сеньор Одрик. Это первая ваша деревня, помашите своим подданным, — комердинер с натянутой улыбкой помахал селянам.
Молодые девушки с красными босыми ногами тут же пали в грязь, на колени перед конём нового герцога. Одна из них прижала голову своей десятилетней девочки к земле в земном поклоне, стоя сама почти в таком же. Одрик заметил это краем глаза и слегка повернул голову. Когда он поднял взгляд, то увидел перед собой всю деревню, стоящую на коленях и смотрящую в землю. Это вывело его из непонятного меланхоличного настроения.
Комердинер продолжал ехать впереди и с той же натянутой улыбкой махал селянам. Когда они вышли из деревни и дорога снова стала пыльной, комердинер, повернувшись на ходу, сказал:
— Видели, мой господин, как они уважают вас?
— Да, видел, — ответил мальчик. — Только это не почтение, а страх. Они боятся тебя и меня, как зайцы.
— Конечно, мой господин. Тюрьма переполнена теми, кто распускал о вас и вашем отце слухи.
Одрик снова посмотрел вниз и сказал:
— Я думаю, все эти слова — неправда. За моего отца несут чушь, люди его любили, а он любил их. За них и за корону он и погиб в том бою. Я думаю, ты глупец и лжец, Вильгельм Отторсан, и тебе следует отрубить твою тупую башку.
— Не горячитесь, милорд! Это не мои слова — то, что ваш отец не удержался на коне и из-за этого погиб.
Одрик снова хмуро посмотрел на Вильгельма.
— Я вам докажу, милорд. Поехали в тюрьму, там сидит много женщин, которые сами слышали это от прохожих.
— Женщины? — ответил Одрик.
— Да, милорд. Все как одна рассказали это на допросах.
— Под пытками, разумеется, — добавил герцог.
— Под пытками еще и не такое скажешь, — ответил Вильгельм. — Уверяю вас, милорд, поехали в тюремный замок, и вы услышите это сами.
Они свернули по направлению к тюремному замку. Войдя в замок, они незамедлительно направились в зал суда. Там судья выносил смертный приговор двум девушкам лет двадцати. Они стояли перед ним голые, в одних только кандалах. Одна посмела прикрыть лобок с черными волосами и тут же получила пощечину от стражника:
— Слушай приговор своему телу, не прикрывая его от справедливого суда!
Судья добавил, что человек гол перед законом, и закон слушает его тело
— ...и закон слушает его тело, а не его одежду, — подытожил судья, и голос его звучал сухо, почти равнодушно.
Он приговорил девушек к страшным пыткам на крестах в специальной камере. Одрик, всё ещё пребывавший в состоянии шока, последовал за Вильгельмом дальше вглубь замка. Когда они вошли в «комнату крестов», мальчик впервые в жизни почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
Вдоль стен стояли два массивных деревянных креста: один классический, другой в форме буквы «X». На них были распяты две женщины. Их тела были прикованы к перекладинам для долгих и извращенных мучений. В центре комнаты пылала огромная жаровня, и палачи, с холодным спокойствием, подносили раскалённые докрасна пруты к их животам. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом палёной кожи и отчаяния.
В этот момент через задний вход в камеру вошёл судья. Он не заметил присутствия своего господина. С каким-то пугающим спокойствием он скинул с себя одежду и подошёл к одной из распятых девушек, начиная удовлетворять свою похоть прямо на кресте, пока палач продолжал истязать её тело. Камера наполнилась смесью из мужских и женских соков, которые смешивались с едким запахом жжёной плоти.
Одрик смотрел на это, и в его глазах, ещё детских, что-то окончательно сломалось. Оцепенение сменилось глухой, яростной ненавистью.
— Камеры дырок... — ласково прошептал комердинер, указывая куда-то дальше. — Там рвут женские попки, влагалища и ротики.
Одрика отвлек новый крик — тонкий, пронзительный, почти детский.
— Это комната разведения, — пояснил Вильгельм. — Там разводят и растягивают приговорённых.
Одрик подошёл к маленькому окошку в двери и заглянул внутрь. На дыбе, извиваясь от боли, лежала девочка лет тринадцати. В этот момент мимо него снова пробежал голый судья, направляясь в следующую камеру, всё ещё не заметив юного герцога.
Одрик резко выбежал во двор. Перед его глазами предстала жуткая картина: на виселице покачивались десять одетых мужчин.
— Собаки... — прошептал он. — Лживые собаки.
Он пошёл дальше, ругаясь и задыхаясь от гнева. За стеной внутреннего двора он увидел самое страшное: десяток женщин, совершенно голых, были посажены на колья.
— Всего месяц прошёл, как мой отец погиб, а вы устроили здесь замок женских мук! — его голос, наконец, обрел силу и властность.
Через пять минут голова голого судьи уже лежала в пыли — Одрик лично отрубил её. А спустя час в замок вошла личная гвардия его отца. Солдаты, сохранившие верность памяти старого герцога, перебили раздутый штат палачей и весь гарнизон за короткие сорок минут.
На этом страх и господство в герцогстве Одрика закончились. Началась новая эпоха.