Парижская традиция.

[Dragon86]

Есть такая традиция в Париже — карать мелких воришек на помосте между большими казнями на гильотине. Воришек ловят тут же, в основном это дети моего возраста и младше… но есть и постарше. Они снуют среди толпы, воруя мелочь из карманов и всякие мелкие предметы: трубки, пузырьки с нюхательной смесью, иногда остатки чего-то съестного. Но в большинстве своём карманы парижан в революцию были пусты… Я поняла это после семнадцати погружений своей руки в полости их одежды. На девятнадцатый раз меня поймали прямо за руку. Он держал меня крепко… больно — и постоянно кричал: «Воровка! Воровка!» Конечно, воровка… Два дня без еды, на воде и чае — и ты украдёшь. Впрочем, не голод был причиной моего воровства, а сожжённая мельница моего отца в пригороде Парижа и наше нищенское существование с того времени. Я не могла не стать воровкой… Милая, босая, плохо одетая девочка двенадцати лет — это плохая рабочая единица. Наверное, поэтому моя родня меня бросила в Париже. Они просто ушли, когда я спала, — без слов и долгих прощаний.Я не стала их искать наутро, а просто спряталась под мостом. Через день мой плач услышал Жуль, мальчик лет одиннадцати, такой же оборванец, как и я. Он отвёл меня к другим детям, которые целыми днями выживали: воруя и прячась, прячась и воруя.И вот меня держит какой-то амбал за мою тонкую руку и зовёт жандарма. Тот подбегает быстро. Площадь гудит — кому-то только что отрубили голову на помосте. Туда-то жандарм меня и ведёт.На помост, где между отрубаниями голов палачи карают всех, кто попадётся, чтобы толпа не остывала.Меня поставили около помоста. На меня сверху посмотрели два палача. Они отдыхали, пока их помощники освобождали гильотину. Я чуть не описалась, когда они на меня посмотрели.— На помост её, — скомандовал один из них.Жандарм взял меня за шкирку и просто бросил на помост к палачам.— Воровка мелкая, — кинул он вдогонку.Я упала на помост и увидела шипованное кресло на том конце. Перед креслом — столешница. Я никогда так не боялась в жизни. Мне рассказывали про эту штуку: на неё сажают голыми, фиксируют на шипах, а вытянув руки вперёд, воришкам разбивают пальцы железным молотком.Моча брызнула из меня, когда один палач сказал:— На кресло, крыска.Дальше я помню только, что одним движением с меня сорвали грязное оборванное платье, под которым я была голая, и посадили на шипованное кресло. Далее на миг я потеряла сознание. Очнулась от ощущения чего-то острого на своей руке. Через секунду я поняла, что мои руки, ноги, шея и талия зафиксированы, а подо мной — шипы кресла. А то острое, что привело меня в чувства, — это гвоздь, который собирались забить мне в руку.— Как тебя зовут, девочка? — спросил палач.Я была настолько напугана, что не могла сказать ни слова. Всё, что из меня вырвалось, было:— Мууу… Муу… МУУУУУУ…— Немая дура, — сказал палач и добавил через секунду: — Два гвоздя в кисти рук — и выкинуть с помоста.Сказать, что было больно, — значит соврать… Я действительно пережила два гвоздя в руки. Их забили железным молотком на моих глазах. Глазах, которые чуть не вылезли от боли. Милостивые палачи пощадили двенадцатилетнюю немую девочку в грязном платье и не стали разбивать мне пальцы или сжимать их до перелома. Они просто вбили мне пару гвоздей и вскоре их вынули при парижской толпе.После меня сняли с кресла и мгновенно посадили кого-то ещё, а меня, как щенка, выбросили с помоста, кинув вдогонку мою тряпку, которая когда-то была коричневым платьем.Да, меня зовут Жанет… и… слава новой республике.