Казнь Пугачева - из книги Абрама Гайсиновича

[RolandVT]

Сиятельный, изящно воспитанный граф Панин отпустил безграмотному казаку Пугачёву несколько вульгарных пощечин и кинул его в тюрьму. Там он сидел со скованными руками и ногами, прикованный железным обручем к стене. Но даже в таком беззащитном виде Пугачев был страшен правительству. В камере безотлучно находились трое караульных без ружей и с необнаженными шпагами: боялись, что Пугачев может выхватить ружье и перебить охрану.

Арестованного кормили пищей, «подлым человеком употребляемою», и снабдили такой же одеждой. Чиновным и богатым людям демонстрировали пленника в натуре, простому же народу показывали портрет Пугачева, который был потом сожжен под виселицей, на эшафоте.

Из Симбирска поехали дальше. Пугачева все еще боялись. Зная о его популярности в массах, боялись, что по дороге его вырвут от конвоя и освободят. «К провозу его требуется теперь обезопасить московскую дорогу», — писал Панин и распорядился разместить солдат во всех селениях, где будут остановки.

Утром 4 ноября Пугачева привезли в Москву и посадили в специально отделанный дом на Монетном дворе, в Охотном ряду. Толпы народа собрались у тюрьмы. Жаждали посмотреть на человека, державшего в страхе дворянскую империю.

Однако Пугачева никому не показывали. Он был закован в кандалы, прикован цепью к стене и сидел изможденный, усталый физически и морально, ослабевший от мучений и побоев, перенесенных на скорбном пути между Яицким городком и Москвой. Власти боялись, что он умрет, не успев дать подробных показаний, лишив победителей возможности насладиться казнью человека, причинившего им столько страхов, и торопились допросить его.

Допрос вел обер-секретарь сената Шешковский известный тем, что в те жестокие времена обходившийся без мер физического воздействия. Обошёлся и на этот раз. Пугачев дал подробные показания. Скрывать своих помощников было бесполезно. Они все находились в руках правительства — Пугачев их и не скрывал. Он рассказал всю свою жизнь с яркими деталями о многочисленных побегах, встречах, скитаниях, с описанием подробностей восстания, с перечислением взятых городов, крепостей, форпостов, редутов, передал разговоры, какие он имел со встречными казаками, купцами, крестьянами, раскольниками, офицерами, солдатами.

Измученный до крайней степени, Пугачев и на пороге виселицы не потерял чувства собственного достоинства, не забыл о величии того народного дела, которое он возглавлял. Он вспоминал об офицерах и помещиках, казненных по его распоряжению, и каждый раз мотивировал казнь, хотя следователи меньше всего интересовались мотивировкой действий, которые с их точки зрения были преступны сами по себе.

Это были то офицер, плохо обращавшийся с солдатами, то помещик, истязавший своих крестьян, то правительственный агент, захваченный с антипугачевскими документами. Пугачев несколько раз подчеркивал, как он удерживал повстанцев от пьянства и грабежей. Из его показаний встает картина осмысленной расправы (впрочем, весьма жестокой - по жестокости пугачёвцы далеко перещеголяли имперских карателей).

Пугачёва приговорили к четвертованию, однако императрица, вообще крайне негативно относившаяся к смертной казни, заменила его простым отсечением головы. Афанасия Перфильева «за его упорство и ожесточение в своих злодеяниях… и до самой последней минуты жизни своей в своем окаменении пребывшего» постановили тоже четвертовать (ему тоже заменили приговор на обезглавливание).

Максима Шигаева, Падурова, Василия Торнова — повесить в Москве, Ивана Чику-Зарубина отвезти в Уфу, где «все его богомерзкие дела производимы были», там «отсечь голову и взоткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп его сжечь со эшафотом купно». Восемнадцать человек приговорены были к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и отправке на каторгу. Девять предателей, выдавших Пугачева, получили прощение.

Настал день казни — 10 января 1775 года. Вся площадь на Болоте, все близлежащие улицы и переулки кишели народом. Вот появились окруженные многочисленным конвоем сани с высоким помостом, на котором стояли Пугачев и Перфильев. Пугачев держал в руках две толстые, горящие восковые свечи. Свечи оплывали, залепляли руки. Сохранивший полное присутствие духа, Пугачев безмолвно кланялся на все стороны народу.

Высокий эшафот с помостом оцепили войска, на помосте стоял столб, с воздетым на него колесом, с железной острой спицей. У эшафота стояли виселицы, лежали плахи с топорами, валялись скованные, ждавшие казни пугачевцы. Дворян и вельмож подпускали к эшафоту, простолюдинов отгоняли прочь.

Пугачев взошел на эшафот. Целый час продолжалось чтение приговора. Пугачев слушал с видом отсутствующим и безразличным. Он только крестился и шевелил губами. Чтение приговора закончилось. Пугачев стал прощаться с народом. Палачи набросились на него, сорвали белый, бараний тулуп, разодрали рукава шелкового, малинового кафтана. Пугачев сам помогал палачам раздеть его. Потом он всплеснул руками, склонился к плахе, палач взмахнул топором — и все кончилось.

[RolandVT]

Приговор, утвержденный императрицей, определил Пугачеву наказание — четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города, положить их на колеса, потом сжечь (Екатерина заменила четвертование на обезглавливание). Тяжкие кары постигли и его сподвижников: Перфильева — четвертование (аналогично); Шигаева, Падурова, Торнова — повешение в Москве; Зарубина — отсечение головы в Уфе.

Утром 10 января толпы людей заполнили Болотную площадь, где предстояла казнь, и соседние улицы. Показались сани с высоким помостом. На нем сидели Пугачев и Перфильев. Емельян держал в руках две толстые свечи желтого воска; оплывая, они залепляли воском его руки. Пугачев кланялся на обе стороны народу. «Все, — по свидетельству А.Т. Болотова, очевидца казни, — смотрели на него с пожирающими глазами, и тихий шепот и гул оттого раздавались в народе».

На Болотной площади прошедшей ночью, при свете костров, соорудили высокий, в четыре аршина, эшафот с обширным помостом и балюстрадой. Посреди помоста стоял высокий столб с колесом и острой железной спицей наверху. Здесь же помещались три виселицы. Эшафот окружали полицейские части и пехотные полки.

Пугачева и Перфильева возвели на эшафот. Началось чтение сентенции, довольно долгое. Архаров, московский обер-полицеймейстер, громко спросил, когда манифест упомянул имя предводителя восстания:

— Ты ли донской казак Емелька Пугачев?

— Так, государь. Я донской казак Зимовейской станицы Емелька Пугачев.

Емельян в длинном овчинном тулупе все время крестился. Наконец чтение закончилось. Духовник, благословивший осужденных, и чтец сошли вниз. Пугачев, покрестившись на соборы, кланялся на все стороны, говорил:

— Прости, народ православный! Отпусти мне, в чем я согрубил перед тобою! Прости, народ православный!

Экзекутор подал знак, и палачи сорвали с Пугачева тулуп, начали рвать рукава малинового полукафтанья. Пугачев опрокинулся навзничь, и через считанные мгновения его отрубленная палачом окровавленная голова оказалась на спице, остальные части тела — на колесе. Быстро расправились и с другими осужденными.

Останки Пугачева вместе с эшафотом и санями вскоре, 12 января, сожгли, и Вяземский, «припадая к высочайшим стопам», доносил императрице об окончании дела Пугачева. Несколько дней спустя Екатерина II приехала в Москву — по случаю заключения мира с Турцией были организованы пышные торжества. И сама она, и власти стремились изгладить из памяти народа мысли, впечатления о Пугачеве и его повстанцах, их страшной казни.